Его руки не дрожали. Только мышцы на предплечьях перекатывались под кожей.
— Вот чёрт… — прошептала Аня рядом. — Вот чёрт, Саша… она… она же…
Аня замолчала. Её дыхание стало глубже, глаза расширились.
— Как ей, наверное, хорошо, — выдохнула она. — Грибы… они сделали своё дело. Она не остановится.
Я смотрел и видел магию грибов в действии. Они не просто меняли тело. Они убирали запреты. Стирали границы. Делали людей животными — честными, открытыми, не знающими стыда.
Отец рычал. Дочь умоляла:
— Папочка… дай мне… дай мне его… я хочу его в ротик… пожалуйста…
Она пыталась поймать головку губами, но не дотягивалась — висела слишком высоко.
Она резко стянула с себя шортики вместе с трусиками, подтянула колени к груди и запустила пальцы между ног. Смотреть в окно, трогать себя. Её пальцы задвигались быстро, ритмично, с влажным, почти не слышным звуком. Она смотрела в окно, как на экран телевизора.
Я тоже не мог сдерживаться. Расстегнул ширинку, вытащил член. Головка уже была мокрой, предэкулят выступил на самом кончике. Я гладил его, сжимал, водил пальцем по влажной головке. Смотрел на Олю и отца и чувствовал, как возбуждение поднимается от паха к горлу.
За стеклом отец наконец ослабил хватку. Перехватил дочку одной рукой, спустил её тело ниже.
Оля сразу жадно схватила губами крупную головку. Замычала, заработала языком, всасывая, отпуская, насаживаясь на член отца. Губы обхватывали ствол, щёки втягивались, создавая вакуум.
Она выпустила член изо рта, перевела дыхание:
— Папа… он такой вкусный… я чувствую твою смазку… чувствую твой запах… немытый, но я… я… меня это заводит… я вижу родной член, папочка… это возбуждает…
Отец не ответил. Он вставил два пальца в её киску — толстых, мозолистых, с твёрдыми ногтями. Начал долбить ей пальцами, глубоко, резко, в то время как её рот продолжал работать на его члене.
Аня рядом застонала — приглушённо, не разжимая губ. Её пальцы задвигались быстрее.
— Братик… — прошептала она. — Я кончаю… сейчас…
Я обнял её свободной рукой, не переставая гладить свой член. Смотрел, как отец Оли дробит пальцами в киске дочери, как она сосёт его член и смотрит на него мутными, стеклянными глазами.
Тонкая, почти прозрачная занавеска не мешала — она только смягчала картинку, делала её полупрозрачной, почти сюрреалистичной. Каждая деталь, каждое движение проступали сквозь ткань.
Анюта кончила.
Её тело затряслось — мелко, судорожно, — и я чувствовал эту дрожь, потому что держал её за плечи, прижимал к себе. Её ноги подкосились, она повисла на мне, пальцы всё ещё двигались между ног, уже медленнее, выжимая последние волны оргазма.
— Ох… бля… — прошептала она, выдыхая мне в плечо.
Но я смотрел не на неё. Весь мой взгляд был прикован к Оле.
Она насаживала свою голову на член отца — быстро, жадно, не останавливаясь. Она кряхтела, пускала слюни, пыталась пропихнуть крупную головку себе в горло. Слёзы размазали тушь, чёрные разводы потекли по щекам. Из её носа текло, по яйцам отца тянулись толстые нити соплей и слюней.
И тут я заметил — член отца дёрнулся.
Первый раз. Потом — еще. Он кончал.
Отец откинул голову назад, закрыл глаза, зарычал. Его пальцы не останавливались — продолжали дробить в вагине дочери, жёстко, глубоко, в такт пульсациям члена.
— Глотай, доча, — прорычал он хрипло. — Глотай моё солнышко. Всё до капли.
Оля почувствовала первую горячую струю и мгновенно вжалась в его член — обхватила его руками за попу, притянула к себе, натянулась на него ещё глубже, до самых яиц. Она замычала, сглатывая, не отрываясь.
Преступная связь. Часть пятая.