За ужином старуха снова пожаловалась на усталость.
— Лягу сегодня пораньше, — сказала она, отодвигая тарелку. — Что-то вымоталась за день.
Аня заботливо налила ей чаю. Я сделал вид, что не заметил, как её рука под столом сжала мой член.
Мы дождались, пока бабушка уйдёт к себе. Послышался ровный храп — мы переглянулись и бесшумно выскользнули за дверь.
Темнота уже опустилась на деревню. Луна спряталась за облаками, но небо было звёздным, и в этом тусклом свете мы видели дорогу.
Мы перелезали через соседские заборы — низкие, старые, шатающиеся — продирались через заросли малины у чьего-то забора. Ветки царапали руки, но мы не останавливались. Сердце колотилось от предвкушения.
Наконец мы вышли к окну спальни Оли. Оно было низко от земли, почти на уровне пояса. За тонкой, старой занавеской горел тусклый свет.
В комнате пока никого не было.
— Сюда садись, — прошептала Аня, опускаясь на тёплую землю прямо перед окном. Колени поджала, руки положила на колени.
Я замер, оглядываясь.
— А если нас увидят?
— Из дома нас не видно, — ответила Аня. — В тёмное время улицу не разглядеть, если только в упор. А мы не в упор. Сядем здесь, не слишком близко.
Я сел рядом. Мы привалились плечом к плечу.
— Тише, — сказала Аня.
Мы замолчали, прислушиваясь. Ни звука. Только сверчки да где-то далеко лаяла собака.
— Может, не здесь? — прошептал я.
— Подождём.
Аня положила голову мне на плечо. Я обнял её, погладил по волосам. Звезды мерцали, ночь была тёплой, тихой.
— Саш, — прошептала она, не поднимая головы, — я хочу, чтобы мы продолжали. И в городе. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Я молчал.
— Ты будешь приходить ко мне в комнату, когда мама уснёт. Или я к тебе. Мы будем осторожны. Никто не узнает.
Я прижал её крепче.
— Я тоже этого хочу.
Она повернула голову, поцеловала меня в губы — долгим, тихим, нежным поцелуем. Её язык скользнул мне в рот, и я принял его.
Мы целовались и слушали тишину. С той стороны окна пока ничего не было слышно.
Я уже начал думать, что мы ошиблись окном, или что Оля передумала, или что отец ушёл на работу, как вдруг за тонкой занавеской мелькнула тень.
Дверь открылась.
В комнату вошёл отец Оли. Крепкий мужчина, широкий в плечах, с крупными руками, коротко стриженными седыми волосами. На его руках — Оля. Она была перевёрнута вверх ногами, ноги в воздухе, голова внизу. Он держал её за талию, прижимал её попку к своему лицу.
Боже.
Он вжимался в неё лицом, крутил головой, рычал — в комнате, даже сквозь закрытое окно, было слышно это низкое, гортанное мычание. Он вылизывал её. Остервенело, жадно, не останавливаясь. Его язык водил между складок, втягивал, всасывал.
Оля доставала головой только до его пупка. Её ручки обхватывали его член — жилистый, с крупной, налитой головкой, весь в вздутых венах. Она надрачивала его, сжимала, гладила, а сама смотрела на член полностью стеклянными глазами. Из её приоткрытого рта капала струйка слюны — прямо на его ствол, смешиваясь со смазкой.
Мужчина поднёс её к кровати, остановился, широко расставив ноги. Он не ложился. Стоял, наслаждался киской дочери, громко, с рыком, вылизывал её. Язык работал глубоко, входя и выходя.
Оля выгибала попку навстречу, упиралась в его туловище руками, чтобы зафиксироваться. Потом снова опадала, жадно хваталась за его член, сжимала, гладила.
— Папочка… ах… — вырвалось у неё. Всхлип, стон, слюни текли по подбородку.
Я смотрел и не верил своим глазам.
Она не была худенькой — мягкая, пухлая, с широкими бёдрами. Но он держал её на руках так легко, будто она весила как ребёнок.
Ольга 12-ая часть. Теперь и мой муж в курсе.