От этого. От того, что её обоссали, как последнюю дворовую суку.
В голове у него крутились обрывки мыслей, обжигающих и бессвязных, сталкиваясь друг с другом, как осколки разбитого зеркала:
«Мама... Её руки, которые гладили меня по голове... Теперь в них... это...»
«Богиня... Она всегда парила над всеми... А теперь... сидит в луже...»
«Шлюха... Да, теперь это правда... Самая настоящая...»
«Унижение... Как она может... как она смеет... получать от этого удовольствие?!»
«Эйфория... Я видел её лицо... Она была счастлива... По-настоящему счастлива...»
Его тошнило. К горлу подкатывал ком. Он хотел закричать, броситься туда, избить их всех, разорвать, уничтожить. Но ноги были как ватные, прикованные к месту холодным ужасом. Он был парализован этим зрелищем абсолютного падения.
И тогда, сквозь этот ужас, острой сталью пронзая всё его естество, пробилась ненависть. Не к ним, к ним он уже почти привык, как привыкают к виду тараканов в грязной квартире. Ненависть обратилась внутрь, сжигая его самого.
Это я. Это я её сюда привёл. Это я отдал её им, как вещь, как старую игрушку, в обмен на своё жалкое спокойствие. Договорился. Ушёл. Сделал вид, что не вижу. А они... они делают с ней это. А я... я просто смотрю. Я предатель. Я сволочь. Хуже них. Они животные, они не знают, что творят. А я... я знал. И всё равно отдал её.
Мама... Прости меня. Я не знал... Я не думал, что они... что они дойдут до такого. Я думал, это просто... игра какая-то. Глупая, похабная игра. Я продал тебя за иллюзию, что всё будет не так страшно. Я предал тебя.
Слёзы, горькие и жгучие, наконец вырвались наружу, беззвучно стекая по его щекам и падая на тёмный камень. Но вместе со слезами уходила и парализующая слабость. На её месте, выжигая дотла стыд и отчаяние, поднималась новая, стальная решимость.
Всё. Я допустил это. Но я и буду тем, кто это однажды прекратит. Он медленно выпрямился во весь рост, не стараясь больше скрываться. Его кулаки были сжаты, а в глазах, ещё мокрых от слёз, горел новый, чистый огонь.
Клянусь, мама. Больше никогда не предам тебя. Никогда. Я убью их, если придётся. Но я больше не предам. Я обещаю.
Несмотря ни на что. Несмотря на то, что ты теперь самая настоящая блядь, опущенная ниже некуда, я всё равно тебя люблю. Сильнее, чем прежде. Не за твою красоту, не за твой блеск. А за это. За эту твою потаённую, грязную суть, которую ты наконец показала.
И я буду рядом. Всегда. Чтобы оберегать тебя. Не от них, они уже сделали своё дело. А от себя самой. От твоей новой, ненасытной природы. От мира, который захочет снова воспользоваться тобой, но уже по-другому.
Чтобы ни случилось.
Я твой сын. И я твой страж. Твой единственный и последний рыцарь у разбитого корыта. Твоя единственная связь с тем, что было до.
И я не позволю тебе исчезнуть окончательно. Я буду якорем. Даже если ты сама захочешь сорваться и уплыть в это тёмное море.
Он не двигался. Просто стоял на камне, с этой новой, страшной правдой в сердце, наблюдая, как его мать, шатаясь, идёт к воде, чтобы смыть с себя всё, кроме клейма, которое они на неё поставили. И которое он теперь тоже принял.
***
Она сделала первый шаг, и прохлада окутала её щиколотки. Второй, и вода поднялась до колен, смывая первые потоки жёлтой грязи, унося их в тёмные недра. Она шла, движимая этой новой, странной лёгкостью, что заполнила её изнутри. Нежные, безразличные и абсолютные в своей чистоте волны обнимали её бёдра, живот и
Проучил?