читался тот же вопрос. Они только что перешли какую-то черту, сделали что-то такое, после чего возврата нет, и теперь не понимали, что делать дальше. Как быть с этой женщиной, которую они превратили в нечто среднее между богиней и помойкой.
Все пятеро смотрели на Димона, ожидая ответа. На вожака, кто придумал эту игру и довёл её до такого финала.
Димон лениво и уверенно усмехнулся, как человек, который видит на три хода вперёд, пока остальные только учатся считать.
— Что дальше?
Он достал новую сигарету, прикурил, щёлкнув зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил его спокойное лицо с хищным прищуром глаз.
— Дальше как обычно.
Слова его падали в тишину весомо и неотвратимо.
— Сейчас отмоется.
Он кивнул в сторону моря, туда, где тёмный силуэт Лики уже почти слился с водой.
— И продолжим её трахать.
Паша выдохнул, то ли с облегчением, то ли с новым приливом возбуждения. Сергей довольно ухмыльнулся.
— Положим в палатку, — продолжал Димон, затягиваясь и выпуская дым в тёмное небо. — И по очереди будем заходить и ебать.
Он обвёл их взглядом, проверяя, все ли поняли. Все ли готовы.
— Всю ночь.
Парни зашевелились и заулыбались. Кто-то хлопнул кого-то по плечу, кто-то довольно выругался сквозь зубы. Напряжение последних минут спало, сменившись расслабленным состоянием, как после тяжёлой работы, когда знаешь, что впереди ждёт заслуженный отдых.
Они смотрели на тёмное море, на едва различимую фигуру женщины, входящей в воду, и каждый думал о своём.
***
Луна, холодная и отчуждённая, поднялась высоко в небо, отбрасывая серебристый, призрачный свет на побережье. Её бледные лучи цеплялись за гребни волн, за острые края валунов и за неподвижные фигуры на берегу, превращая разнузданную оргию в нечто застывшее, монументальное и жуткое.
С ближайшего валуна, скрытый глубокой, неровной тенью, на всё это смотрел Саня. Вся боль, всё смятение, весь ужас сосредоточились у него внутри, в висках, стучащих бешеным ритмом, и в сжатом в тугой комок горле. Широко раскрытые глаза с болью впивались в происходящее на берегу, впитывая каждую деталь, как губка.
Он видел, как высокий и неумолимый Димон, как ангел-разрушитель, отдавал свои последние команды. Видел, как пацаны, уставшие, но все ещё жадные, обступили его мать тесным, дышащим кольцом. Видел, как она, его Лика, его мама, сидела на песке, покрытая слоем засохшей спермы, которая блестела на её коже в лунном свете, как позорная глазурь. Её прекрасные волосы, всегда пахнущие дорогим шампунем и солнцем, теперь были спутаны, в них застряли песчинки, и они казались безжизненной, грязной массой.
И тогда началось это. Последнее, самое немыслимое падение.
«Рот открой. Шире».
Его собственная мать послушно, как автомат, запрокинула голову и открыла рот. И полилось. Тёплые, жёлтые струи хлынули на неё, на её лицо, на грудь, на всё тело. Саня видел, как она давилась, кашляла, слезы текли по её грязным щекам, смешиваясь с отвратительной жидкостью, но она не отстранялась. Она сглатывала. Снова и снова. И на её лице, сквозь гримасу отвращения проступила... улыбка. Сначала робкая, потом всё шире, и наконец, совсем безумная.
И тут он её увидел. По-настоящему увидел. Не свою мать, не ту идеальную, сияющую женщину, которую он боготворил и которой немного стыдился. А другую. Ту, что всегда пряталась глубоко внутри, под маской безупречности. Ту, что жаждала поругания. Ту, что хотела, чтобы её швыряли в грязь и топтали. И теперь, когда это случилось, когда её опустили ниже некуда, эта вторая, настоящая Лика вырвалась на свободу. И она была в эйфории.
Её тело вдруг выгнулось, пальцы впились в песок, и она издала тихий, прерывистый стон, который Саня услышал даже на расстоянии. Он понял всё. Она кончила.
ЛЮБИМЫЙ БРАТИШКА