красоту, за обиду, которая годами тлела в нём углём унижения и беспомощного вожделения.
Его бёдра задвигались быстрее и резче, с неконтролируемой агрессией. Он не старался доставить ей хоть какое-то подобие удовольствия, не думал о её комфорте. Его цель была в ином, просто и чудовищно: унизить. Использовать, как использовали его чувства. Поставить жирную, грязную точку в тех фантазиях, что мучили его все эти годы.
И Лика словно почувствовав это, сквозь сжатые пальцы в своих волосах, задвигала головой ещё отчаяннее. Её рот особенно крепко сжался вокруг его члена.
Они заработали словно в связке, на пути к одной цели, доставить ему удовольствие. Это уже совсем не напоминало изнасилование. Они были партнерами в этом танце похоти, где её мастерство служило орудием его триумфа, а его ненависть топливом для её падения.
В этот момент, с мокрым от слюны лицом и этими яростными, жадными движениями, Лика больше напоминала самую обычную, заведённую блядь, у которой давно не было секса и она наконец дорвалась до молодого хуя, готовая взять его до самого горла.
— Вот... вот же... — его тело вдруг затряслось, из горла вырвался сдавленный, не то стон, не то рык чистого, ничем не разбавленного торжества. — На! На тебе! Всё! Всё, что ты заслужила! Всю мою... блядь... жизнь!
И в этот миг Сергей издал глухой, утробный стон. Его тело напряглось, бёдра дёрнулись вперёд, и он начал кончать ей в рот. Густое, горячее, вязкое семя хлынуло в её глотку мощными, пульсирующими толчками. Солёное, с горьковатым привкусом, оно заполняло её рот, переливалось через край, и подступало к нёбу, угрожая перекрыть дыхание.
Лика захлебнулась, её глаза дико распахнулись, но отстраниться она не могла, Сергей и Димон удерживали её за голову, не давая ей отдышаться и выплюнуть, заставляя глотать, принимать и проглатывать одно унижение за другим.
— Глотай, сука! — прохрипел Сергей сквозь стиснутые зубы, его лицо исказилось дикой, исступлённой агонией. — Всё до капли!
Сергей изливал в её сведённое судорогой горло всю свою накопленную, годами вызревавшую злобу, всю горечь неразделённого, стыдного вожделения и боль мальчишеского унижения. Каждая пульсация, выливающаяся в её нутро, была попыткой осквернить недосягаемый идеал.
Он делал это грубо, безжалостно, не отпуская её головы, не давая ей отстраниться ни на миллиметр. Его пальцы впились в её волосы с такой силой, что, казалось, вырвут их с корнем, пригвоздив её к месту.
Он заставлял её принять каждый солёный, обжигающий глоток. Заставлял чувствовать, как его месть стекает по её пищеводу, впитывается в неё, становясь частью её самой. Это была его окончательная победа над ней и над призраком собственного унизительного прошлого.
Когда он наконец оторвался и выскользнул из её обмякших губ, наступила оглушительная тишина. Сергей на шаг отступил, и его тело обмякло, будто из него выкачали всю душу.
Он смотрел на неё сверху вниз. На её лицо, измазанное слюной и его спермой, которая теперь вытекала из уголка её рта и капала на землю. И в его глазах была пустота.
Усталая, серая пустота.
Мщение, которым он грезил все эти годы, оказалось не сладким, а пустым, как пепел после яркого, но короткого пожара. Он получил всё, о чём мечтал, но в этом «всём» не оказалось ни капли того сладкого триумфа, который он рисовал в воображении.
Будто он попрощался с чем-то светлым, осознав что детство для него закончилось навсегда.
*****
Лика, сгорбившись, сидела на коленях, словно её спина не могла выпрямиться под тяжестью только что совершённого. Она давилась, пытаясь протолкнуть чуждую, мерзкую субстанцию. Горло вздрагивало от последних судорожных спазмов.
С подбородка и покрасневших губ стекали густые, мутно-белые струйки, смешиваясь с грязью, слюной
Ирония судьбы или моя фотосессия