— Небось, сдох бы на месте... от одного страха... и от зависти, что у Паши больше, чем у тебя когда-либо будет.
Сергей поперхнулся смехом, его лицо дёрнулось в сложной гримасе обиды, злости и невольного восхищения. А Лика, не дожидаясь ответа, снова взяла член Паши в рот, и продолжила сосать с удвоенной энергией, будто этот словесный выпад только раззадорил её и дал новую порцию адреналина.
Голова задвигалась быстрее, губы сжались плотнее, и она с тожеством посмотрела на Сергея, не отрываясь от члена его приятеля.
— Ну что, заговорила, завелась наша певица! — Димон шагнул к ней сзади.
Руки, уже успевшие соскучиться по её телу, властно легли на её плечи и грубо, без предисловий, притянули к себе.
Димон нащупал тонкую завязку топа на её спине, и одним резким движением потянул на себя. Узел поддался, ткань ослабла и сползла с плеч, обнажая идеальные формы груди.
Димон стянул топ вниз по её рукам и небрежно, отбросил в сторону. Тонкий лоскут бесшумно упал в мох, превратившись в бесполезную тряпку.
Приятная, обжигающая прохлада лесного воздуха окутала её освобождённые сиськи. Кожа, распаренная под мокрой тканью, впитала это прикосновение каждой порой, соски отозвались острой, сладкой болью.
Совершенные сиськи Лики словно задышали, впервые за этот бесконечный, душный день. Они колыхнулись в такт её прерывистому дыханию, притягивая к себе взгляды всех троих.
К ним тут же припали руки Димона. Горячие ладони с жадностью накрыли эту мягкую, податливую тяжесть. Он мял их с наслаждением, с чувством глубокого, собственнического удовлетворения. Пропускал сквозь пальцы, прикидывая их вес и упругость.
В этот раз он действовал ещё требовательнее, ощущая под ладонями её ответную реакцию. Каждое сжатие сосков отдавалось дрожью в её теле.
— Значит, таки нравится, сучка? — его голос опалил её затылок. — Признавайся, наконец! Кайфуешь, блядь, от наших здоровенных херов? От того, что мы тебя, как тряпку, используем?
Он сжал её соски, выкручивая их между большими и указательными пальцами, заставив её прогнуться в спине, и ещё сильнее насадиться ртом на Пашу.
— А как же... — выдохнула она, и её голос вдруг прорвался странным, чуть ли не счастливым смешком. Она говорила с трудом, продолжая припадать ртом к Пашиному члену, и слова вырывались из неё сбивчивыми порциями. — Лучше, чем... слушать твои тупые... дешёвые анекдоты... Димон...
Она на секунду оторвалась, чтобы глотнуть воздуха, и её мокрые, блестящие губы растянулись в кривой, безумной улыбке.
— Гораздо... продуктивнее...
Она дёрнула головой, принимая Пашу в самое горло, и на мгновение задержалась, чувствуя, как её глотка пульсирует вокруг его головки.
Пацаны взорвались. Грянул дикий, победный, хохот. Сергей хлопал ладонью по земле, Паша, стоявший над ней, заржал так, что его член дёрнулся у неё во рту, и ей пришлось удерживать его губами, чтобы не выскользнул. Димон, сжимавший её груди, уткнулся лицом в её затылок, и его смех вибрацией отдавался в её позвоночнике.
Они смеялись над ней и над её словами, а она продолжала сосать, ни на что не обращая внимания. Её тело, повинуясь уже какой-то тёмной, независимой от разума воле, работало с отточенным, механическим рвением.
Голова ритмично двигалась вверх-вниз. Язык продолжал свою искусную, сладострастную работу. Губы сжимались и разжимались с влажными, чавкающими звуками.
Тяжёлое, хриплое дыхание Паши смешивалось с одобрительными, похабными выкриками Сергея. Димон за её спиной что-то бормотал, не прекращая мять её сиськи.
Всё это слилось в один плотный, низкочастотный шум, в котором тонули остатки мыслей. И сквозь этот шум, как луч света сквозь грязное, заплёванное стекло подъезда, прорвалось воспоминание.
***
Летняя жара.
Прохладная полутьма её кухни. Полосатые шторы в цветочек
Алёнкина шубка