У нас была красивая жизнь. Не та, что на свадебных фото — нарядная и пустая. Настоящая. Когда всё стояло на своих местах: дети спали в своих кроватках, вечером пахло домашней едой и его одеколоном, а я точно знала, что будет завтра, послезавтра и через десять лет.
Антон всегда возвращался к семи. Почти всегда. Я успевала накрыть стол, дети чуть поныли и затихли, и мы садились ужинать — четверо, как положено. Я думала: мне повезло. Я заслужила. Я была хорошей женой.
В тот день я вернулась раньше. Совещание отменили. Купила хорошего вина. Дверь открылась легко: Антон забыл защёлкнуть замок. В прихожей стояли чужие туфли. Острый нос, высокий каблук. Не мои.
Я замерла.
Из спальни доносился смех. Женский, влажный, слишком громкий для нашей квартиры. И его голос — низкий, расслабленный, тот самый, каким он говорил только со мной, когда всё было идеально.
Я стояла в коридоре, мяла целлофановый пакет. Запах чужих духов — сладкий, душный, наглый — висел поверх нашего дома. Поверх нашей жизни.
Вино
Сколько я так простояла — не знаю.
Потом внутри что-то перегорело. Тихо. Как лампочка. И стало темно.
Он вышел растрёпанный, с расстёгнутой рубашкой, с растерянным лицом человека, которого поймали. За спиной маячила она — молодая, смущённая, помада смазана. «Коллега, — бормотал он. — Отмечали проект. Лада, подожди, послушай...»
Я кричала. Слова, которых раньше никогда не говорила вслух. Бросила пакет с вином — бутылка покатилась по полу с глухим деревянным стуком. Её я выгнала сразу. Его — через час, дав собрать вещи.
Запах чужих духов ещё долго витал в спальне, даже после проветривания и новой постели. Может, уже в голове. Какая теперь разница.
Я подала на развод.
Развод прошёл быстро. Антон не спорил. Квартира и приличная сумма остались мне. Я вышла из суда, закурила первую за шесть лет сигарету и подумала: вот и всё.
Ждала ярости. Облегчения. Чего угодно. А было только серое. Матовая плёнка на мире. Люди шли, машины ехали, светофоры переключались — всё за стеклом.
Дети держали. Машенька и Лёша. Пять и три. Они не понимали, но чувствовали: мама теперь другая. Лёша перестал спать один, приползал ночью горячим комочком. Машенька рисовала «семью» — нас всех вместе, включая папу. Эти рисунки я прятала.
Я срывалась. Лёша разлил кефир — я орала так, что он рыдал десять минут. Машенька не хотела куртку — мы обе плакали в прихожей, потом я садилась на пол и обнимала её, прося прощения. Это повторялось.
По ночам становилось хуже. Тишина давила. Я ходила по квартире, открывала холодильник и закрывала, включала телевизор и выключала. Потом нашла способ — вино. Сначала бокал, чтобы заснуть. Потом два. Потом бутылки.
Деньги таяли. Я никогда не умела считать — Антон всегда занимался финансами. Теперь каждый чек был пыткой. Коммуналка, продукты, одежда на растущих детей, стоматолог, ботинки, подарки. Я брала кредиты, сидела над таблицей в телефоне и не сводила концы с концами. Потом закрывала приложение и наливала ещё.
Иногда думала об Антоне. Как он там. Звонил детям по средам и воскресеньям, забирал по субботам. Дети возвращались довольные, с новыми игрушками. Это бесило сильнее всего.
Я ненавидела себя за всё: за крики, за вино, за то, что прячу рисунки, за то, что всё ещё думаю о нём. Особенно за это.
Больше всего я хотела, чтобы кто-то просто забрал у меня всё это. Решения. Счета. Детские страхи. Завтраки. Беспокойство. Восемь лет я не несла это одна. Теперь несла — и земля уходила из-под ног.
Я устала быть сильной. Устала улыбаться детям по утрам, когда ночью не спала. Устала говорить «всё хорошо».
Ангел