звука между ног стало ещё мокрее. Стыда больше не было. Только жар. Только гордость. Только триумф. Да. Смотрите. Ощупывайте. Проверяйте. Я — лучшая. Я — рекорд. Я — та, кого вы все хотите купить.
Они смотрели на меня, как на лучшую скотину в своей жизни. И мне это нравилось до дрожи. Я выгнула спину ещё сильнее, выпятив грудь, раздвинула бёдра насколько позволяли ремни. Хвостик задрался вверх, открывая всё. Я уже не Лада. Я — товар. Я — сокровище. Я — корова, которая стоит каждой копейки.
Цифры полетели вверх.
— Сто семьдесят пять тысяч!
— Двести десять!
— Двести девяносто четыре!
— Триста восемьдесят пять!
— Четыреста девяносто!
— Пятьсот двадцать пять!
Голоса звучали всё возбуждённее. Я чувствовала, как их взгляды раздевают меня ещё раз, как будто я уже принадлежала каждому из них. Молоко текло ручьями. Влагалище сокращалось в пустоте, капли моей смазки падали на помост вместе с молоком. Я мычала тихо, прерывисто, не в силах остановиться — каждое мычание было актом продажи себя.
— Семьсот тысяч! — выкрикнул кто-то из задних рядов.
Ведущий ударил молотком.
— Семьсот пятьдесят! Раз...
В этот момент к помосту вышел Он.
Высокий. Широкоплечий. Лет сорока пяти. В тёмном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. В его глазах не было жадности — была уверенность хозяина, который уже знает, что купит. Он подошёл вплотную. Запах его тела — тяжёлый, мужской, с ноткой дорогого одеколона и чего-то глубоко животного — ударил мне в ноздри.
Он не стал трогать меня пальцами. Он просто положил ладонь мне на живот — горячую, тяжёлую — и провёл вниз, до самого клитора. Один палец лёг точно на него и нажал. Круговым движением. Медленно.
Я замычала громко, протяжно, не сдерживаясь. Ноги задрожали в фиксаторах. Молоко брызнуло сильнее.
— Восемьсот пятьдесят тысяч, — сказал он спокойно, не отрывая от меня взгляда.
Зал затих.
— Девятьсот тысяч! — выкрикнул кто-то.
— Один миллион, — ответил Он, всё ещё глядя мне в глаза. Его палец продолжал медленно, уверенно кружить по клитору. Я уже не стояла — я висела на ремнях, дрожа всем телом, мыча в голос, как настоящая корова в случке.
— Один миллион раз... Один миллион два...
Молоток ударил.
— Продано!
Зал взорвался аплодисментами.
Он подошёл ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха.
— Ты теперь моя, корова, — прошептал он так тихо, что услышала только я. — С сегодняшнего дня ты будешь жить в моём поместье. Каждое утро тебя будут доить. Каждый день — покрывать. Ты никогда больше не будешь одна. Никогда не будешь думать. Только молоко. Только хуй. Только блаженство.
В этот момент я поняла окончательно.
Я больше никогда не вернусь к человеческой жизни.
Никогда.
Слово «корова», произнесённое им спокойно и властно, как моё новое, единственное имя, ударило прямо в матку. Тело содрогнулось. Глубокий, всепоглощающий оргазм накрыл меня без единого дополнительного прикосновения — просто от осознания. Пизда сжалась в пустоте, выдавливая густую, длинную струю смазки на помост. Молоко брызнуло мощными фонтанами из сосков. Я замычала — долго, низко, торжествующе, почти рыдая от счастья:
— М-м-м-му-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!
Это было не просто мычание. Это был триумф. Полное, абсолютное расчеловечивание. Я стала товаром. Я стала вещью. Я стала собственностью. И это пьянило сильнее любого наркотика, безжалостно скидывая мой разум в тёплые, сладкие и такие бездонные глубины сабспейса. Мир сузился до одного ощущения: я принадлежу. Навсегда. Без возврата. Без прошлого. Без имени. Только корова.
Меня отвязали. Он сам надел мне мягкий кожаный ошейник с золотой табличкой «Собственность». Поводок щёлкнул. Я встала на четвереньки прямо на помосте — послушно, гордо, с высоко задранным хвостиком. Молоко капало на пол. Между ног
Пушкин шел в Тригорское