Я замычала ещё раз — уже сознательно. Громче. Довольнее. Глаза закатились. Тело выгнулось в фиксаторах, соски напряглись до боли, между ног потекло горячо и обильно. Слёзы всё ещё катились, но теперь они смешивались с блаженством. Последний человеческий плач и первое настоящее коровье мычание звучали одновременно.
Машенька, мама не сможет. Мама теперь... счастлива. Не так, как вы.
Лада умерла.
Осталась только корова.
— Отлично, — тихо, почти ласково сказала доктор Елена, вытирая инструменты. — Интеграция идеальная. Теперь ты будешь мычать. Только мычать. Как настоящая.
Затем — рожки и хвостик. Мне побрили небольшой участок на лбу, чуть выше висков. Я почувствовала холодный гель, потом — острые, но точные уколы. Кость слегка заскрипела под сверлом. Боль была тупой, далёкой, почти приятной — словно тело уже знало, что это правильно. В череп мне ввинтили маленькие, аккуратные, костяные рожки — всего сантиметров пять, изящные, слегка загнутые назад, как у молодой телочки. Я почувствовала, как они встали на место. Кожа натянулась, зажила почти мгновенно благодаря гормонам.
Последним был хвост. Меня перевернули на живот. Я лежала, прижавшись щекой к прохладной коже стола, грудь распласталась подо мной, молоко уже подтекало тонкими струйками. Мне сделали местную анестезию в основании позвоночника, чуть выше копчика. Я почувствовала, как мне вводят длинный, гибкий имплант — позвонок за позвонком, наращивая настоящий хвостик. Кожа натянулась. Мышцы соединились. Нервы — тоже. Когда хвостик впервые дёрнулся сам по себе, я вздрогнула всем телом. Он был тёплый, покрытый короткой, бархатной шерсткой, с кисточкой на конце. Я инстинктивно вильнула им — и почувствовала, как он послушно ответил. Словно всегда был моим.
Операция длилась чуть больше двух часов.
Когда меня отключили от аппаратов и переложили на каталку, я уже не могла говорить. Совсем. Я открыла рот — и вместо слов вырвалось низкое, протяжное, довольное:
— М-м-м-му-у-у-у...
Звук был глубокий, вибрирующий, шёл откуда-то из груди и живота. Он отозвался приятной дрожью в сосках и между ног. Я замычала ещё раз — громче, увереннее. Это было... правильно. Это было моё.
Меня отвезли обратно в стойло. Там уже ждало свежее сено, тёплая вода и доильный аппарат, готовый к первому послеоперационному сеансу. Я легла на солому, хвостик сам собой обвился вокруг бедра. Рожки слегка царапнули стену, когда я повернула голову. Горло теперь было тихим, спокойным, свободным от человеческих слов.
Я закрыла глаза и улыбнулась — уже не губами, а всем телом.
Я больше не Лада.
Я — корова.
И мне наконец-то не нужно было ничего объяснять. Ничего решать. Ничего говорить. Только мычать. Только отдавать молоко. Только принимать быка. После недолгой реабилитации Елена осмотрела меня. Образец А-17 подтверждён. Допустить к вечерним торгам сказала в аппарат связи.
Образец.
Не женщина.
Не мать.
Не Лада.
Странно — но меня это не ранило.
Потому что Ладе всегда было слишком тяжело.
А-17 не нужно было ничего решать.
Я была готова к аукциону.
Глава 11. Аукцион
Аукцион начался в полумраке огромного зала, где воздух был густым от запахов дорогой кожи, сигарного дыма, дорогого парфюма и... животного мускуса. Свет софитов бил прямо в глаза, но я уже не щурилась. Я стояла на специальном помосте — широком, круглом, слегка приподнятом, как подиум для скота на выставке. Ноги широко разведены и зафиксированы мягкими, но крепкими ремнями у щиколоток. Руки заведены за спину и прикованы к низкой металлической перекладине, отчего вымя выпирало вперёд — тяжёлое, венозное, уже набухшее и готовое. Хвостик нервно дёргался за спиной, рожки блестели под лампами. Я была полностью голая. Идеальная.
Молоко уже подтекало. Тёплые, густые капли медленно скатывались по тяжёлым полушариям, оставляя блестящие дорожки на коже. Соски — длинные, тёмные, твёрдые — пульсировали
Как из целки сделать откровенную блядь