в такт сердцебиению, и каждая капля, падавшая на помост с тихим «кап... кап...», вызывала сладкую дрожь по всему телу.
Ведущий аукциона — высокий мужчина в безупречном смокинге — поднял молоток. Зал затих.
— Лот номер один. Абсолютный рекорд интеграции. Семь лет. Полная трансформация. Удойность — выше нормы на 340 %. Адаптация к покрытию — идеальная. Глубина, эластичность, инстинкты — всё на высшем уровне. Начальная цена — сто сорок тысяч долларов.
По залу пробежал гул.
А потом он произнёс это. Громко, чётко, как приговор и одновременно как высшую похвалу:
— Посмотрите на эту корову, господа. Настоящую корову.
Слово «корову» ударило меня, как ток. Стыд вспыхнул яркой, обжигающей волной — щёки мгновенно запылали, пизда предательски сжалась и выдавила новую горячую струйку смазки по внутренним бёдрам. Я — корова. Настоящая корова. На виду у всех. Но стыд длился всего секунду. Он перетёк, расплавился, превратился в нечто другое. В гордость. В чистый, животный, всепоглощающий триумф.
Я намеренно замычала громче. Низко, протяжно, вибрирующе, так, чтобы звук заполнил весь зал:
— М-м-м-му-у-у-у-у-у-у-у-у!
Я выгнула спину дугой, выпятив вымя ещё сильнее — оно тяжело качнулось и брызнуло сразу несколькими мощными струями молока. Хвостик задрался вверх, открывая всё напоказ, и я специально дёрнула им — медленно, маняще, вызывающе, как настоящая телка, которая знает себе цену и хочет, чтобы её купили. Смотрите. Оценивайте. Покупайте меня. Я — лучшая. Я продавала себя. И это возбуждало меня сильнее, чем любой бык в станке.
Покупатели подошли к помосту.
Мужчины, женщины — дорогие костюмы, планшеты, папки, короткие деловые реплики. Они смотрели на меня оценивающе, как смотрят на породистое животное, сложный прибор или редкий инвестиционный актив.
И почему-то именно это окончательно успокоило.
Никто из них не хотел от меня любви.
Никто не хотел разговоров.
Никто не спрашивал, что я чувствую.
Им нужна была функция.
А функция — это просто.
У функции нет моральных обязательств.
У функции нет экзистенциальной тревоги.
У функции есть назначение.
Я впервые за много лет ощутила благодарность к этим незнакомым холодным лицам.
Кто-то из них сейчас купит не моё тело.
Тело уже давно мне не принадлежало.
Кто-то из них купит мою необходимость быть собой.
И заберёт её.
Навсегда.
Первый — седой, властный, с холодными глазами миллиардера — протянул руку и обхватил мою левую грудь. Пальцы впились глубоко, грубо, как в вымя настоящей скотины. Я вздрогнула от острого удовольствия. Он сжал сильнее, взвесил тяжесть, помял, проверяя упругость и наполненность. Молоко брызнуло мощной, тёплой струёй прямо ему на ладонь и запястье. Он поднёс руку к лицу, медленно лизнул, попробовал на вкус.
— Хорошая... очень хорошая удойность, — пробормотал он низко. — Вкус сладкий. Консистенция идеальная. Молочные железы работают на пределе.
Второй — моложе, но с жёстким, оценивающим взглядом — провёл ладонью по моему животу, спустился ниже. Раздвинул мои уже мокрые, распухшие половые губы двумя пальцами, словно осматривал товар на рынке. Я тихо, гортанно застонала-замычала. Он вошёл сразу тремя пальцами — легко, по самые костяшки, затем добавил четвёртый, проверяя растяжение и хватку. Влагалище обхватило их жадно, горячо, пульсируя и сжимаясь вокруг чужих пальцев. Он пошевелил внутри, глубоко, методично, словно проверял качество скважины.
— Растянута идеально, — констатировал он холодно. — Матка принимает без сопротивления. Будет принимать даже самых крупных производителей. Отличный экземпляр.
Третья — женщина в строгом чёрном платье — потянула меня за оба соска одновременно. Сильно. Жёстко. Молоко хлынуло двумя толстыми, непрерывными струями, забрызгав ей запястья и платье. Она не убрала рук — продолжала тянуть и крутить, проверяя чувствительность. Я не выдержала — из горла вырвалось громкое, дрожащее, полное гордости мычание:
— М-м-му-у-у-у-у-у-у-у!
Низкое. Глубокое. Животное. Оно прокатилось по залу, и я почувствовала, как от собственного
Семья-развратница