Человек — это разум? Или то, что просыпается ночью без спроса?
Я не знала. Легла. Закрыла глаза.
Тело гудело тихо — незнакомо, но уже чуть менее чуже, чем вчера.
Наверное, это и называется: привыкать..
Глава 5. Стойло и первый бык
Психологически трансформация ударила сильнее, чем я могла представить. Мозг перестраивался. Решения давались всё тяжелее. Я ловила себя на том, что хочу просто лежать в стойле и ждать, когда меня покормят, подоят, покроют. Человеческие тревоги отступали. Осталось только тело — тяжёлое, горячее, требовательное, каждую секунду жаждущее прикосновений.
После реабилитации меня перевели из отдельной комнаты в стойло. Теперь я жила среди других подопытных. Запахи изменились. Стерильность клиники смешалась с тёплым ароматом сена, свежего молока, животного пота и довольного, тяжёлого дыхания. В воздухе витало сытое, ленивое счастье. Девушки в соседних стойлах мычали тихо, низко, удовлетворённо, когда их доили.
Одна из них, на ранней стадии, прошла мимо меня в коридоре. Грудь уже тяжелела, но ещё не превратилась в полное вымя. Глаза — испуганные, человеческие. Я отвела взгляд. Я уже дальше. И мне... нравится этот запах. Это спокойствие. Я больше не хочу думать.
В стойле весь этот человеческий шум наконец исчез. Бесконечные счета, крики детей, бесконечные мысли об измене Антона и своей вине — всё это растворилось в густой, тёплой тишине. В голове воцарилась блаженная пустота, сладкая и спокойная, как после долгого доения. Ни тревог, ни решений, ни прошлого. Только настоящее: тяжесть налитого вымени, приятное тепло между бёдер, запах сена и ожидание следующего покрытия.
Тренировки продолжались, и я поражалась своим результатам, сила и выносливость повысились не пропорционально. Это было приятно, и пугало.
Стены комнаты дышали холодом и антисептиком. В воздухе завис едва уловимый, приторно-сладкий химический аромат — запах моей новой реальности. Камеры, эти безмолвные стеклянные глаза, фиксировали каждое движение, каждый дрожащий выдох. Передо мной лежал мой «инструмент» — искусственный, пугающе огромный, совершенно чуждый всему человеческому.
— Три раза в день. Удовлетворяйте себя, — этот приказ эхом отдавался в голове.
Сначала это была лишь механическая, резиновая боль. Смазка была обильной, но размеры заставляли тело содрогаться в протесте. Я чувствовала, как стенки растягиваются, поддаваясь неумолимому натиску. Слёзы текли по щекам, а в голове пульсировала одна и та же мысль: «Я нормальная женщина... Как я здесь оказалась?»
Но внутри меня уже работала химия. Гормоны, введённые «тренерами», начали пробуждать иную природу. Через неделю боль стала терпимой, а через месяц — превратилась в густое, тягучее тепло. Влага стекала по бёдрам горячими дорожками, а мышцы начали пульсировать в такт движениям, жадно обволакивая силикон. Настоящая Лада была заперта глубоко внутри черепа, наблюдая с ужасом, как её тело начинает получать удовольствие от собственного разрушения.
Затем игрушки изменились. На смену обычному пластику пришли чудовищные, почти животные имитации. Массивные, с грубо прорисованными вздувшимися венами и широкими головками, они больше не напоминали ничего мужского. Это была чистая, необузданная мощь.
Моё тело, перестроенное для экстремального растяжения, теперь принимало то, что раньше казалось невозможным. Тяжёлый, венозный ствол грубо раздвигал пределы, вызывая жгучее давление. Когда массивная головка доходила до самого дна, вдавливаясь в шейку матки часами, боль и наслаждение сливались в единый экстатический крик.
«Это уже не человеческая ласка... это звериный напор. Меня превращают в нечто иное».
Я отчётливо чувствовала каждую выпуклость, каждую складку внутри себя. Моё лоно стало шире, глубже, послушнее. Стыдный, неутолимый голод вытеснял разум. Я — мать, я — жена, я — человек... Но почему тогда кожа горит от одного взгляда надзирателя? Почему соски каменеют в предвкушении новой экзекуции?
Моя изменённая физиология стала моим главным врагом. Тело жаждало того, от чего
Страх иногда.