девушка, и в тишине магазина её слова прозвучали как удар хлыста. — Такая серьезная дама... Прямо как наша завуч. Интересно, она тоже в костюме будет это «пробовать»?
Её спутник что-то неразборчиво пробормотал, и они оба снова прыснули.
Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, обжигая кожу. Мои уши горели так сильно, что я почти физически ощущала этот жар. Они были здесь ради игры. Ради забавы. Для них это было приключением, приправой к их свободной, легкой жизни. А для меня...
Для меня это была казнь.
— С ограничителем, — выдохнула я, почти не узнавая собственный голос. Он был сухим, мертвым.
Продавец медленно кивнул и достал из-под стекла холодный, тяжелый предмет. Звук, с которым сталь коснулась прилавка, отозвался в моей голове грохотом закрывающейся тюремной двери.
— Подарочная упаковка нужна? — парень поднял на меня глаза.
В его взгляде не было ни тени издевки, ни сочувствия. Только пустота. Он смотрел на меня так же, как на коробку с товаром. И эта его нормальность, его обыденный тон на фоне моего внутреннего ада были невыносимы.
Сзади снова раздался шепот девушки
— Прикинь, если она реально учительница? Представь её у доски...
Парень-продавец даже не повел бровью в их сторону. Он привычно сканировал штрих-код, и резкий писк аппарата полоснул меня по нервам.
— Пакет обычный, черный? — спросил он, глядя в монитор.
— Да, — выдохнула я.
Я лихорадочно вытащила из кошелька наличные. Пальцы в перчатках стали неуклюжими, я никак не могла подцепить купюру. Продавец терпеливо ждал, его пальцы ритмично постукивали по прилавку в такт моему унижению.
Когда он наконец сгреб деньги и протянул мне черный, шуршащий пакет, я почувствовала, что он весит тонну. В нем была не просто сталь. В нем была моя окончательная капитуляция.
— Спасибо за покупку. Приходите еще, — бросил он вслед, уже возвращаясь к своему телефону.
Эти дежурные слова в спину ударили больнее, чем если бы он меня ударил. «Приходите еще». Он был уверен, что я вернусь. Что этот подвал теперь — часть моей жизни.
Я почти бежала к машине, прижимая черный пакет к груди. На улице было прохладно, но лицо горело, а под блузкой кожа зудела от липкого пота.
Сев за руль, я не поехала домой. Ноги сами жали на педали, уводя «Мазду» прочь от ярких витрин в лабиринт промышленных зон. Я остановилась в тупике между двумя глухими бетонными заборами. Здесь не было камер, не было случайных прохожих. Только грязь, битый кирпич и густая, душная тишина.
Экран телефона вспыхнул.
«Я знаю, что ты уже на месте. Доставай».
Сердце пропустило удар. Он видел. Он всегда видел.
Я откинула спинку кресла, но тесное пространство «Мазды» не давало свободы.
Елена Александровна, привыкшая к грации и сдержанности, теперь напоминала загнанное животное в железной клетке. Она судорожно потянула за собачку молнии. Резкий звук металла в тишине переулка показался ей криком.
Брюки — символ её уверенности и силы — теперь соскальзывали вниз, сковывая щиколотки. Ей пришлось извернуться, почти лечь на передние сиденья, закинув ноги вверх, к темной обшивке потолка. В этой нелепой, вывернутой позе её достоинство окончательно рассыпалось. Идеально отглаженная ткань дорогого костюма безнадежно мялась, задиралась, обнажая белизну кожи.
Она видела свои ноги в зеркале — тонкие, в дорогих чулках, нелепо торчащие вверх в свете салонной лампы. Холодный воздух переулка просачивался сквозь щели, касаясь самых интимных мест, заставляя кожу покрываться мурашками.
Пальцы, еще пахнущие мелом и дорогим парфюмом, дрожали так сильно, что стальная пробка едва не выскользнула, с глухим стуком ударившись о рычаг коробки передач. Этот звук — столкновение элитной стали и пластика её «Мазды» — стал финальным аккордом её капитуляции.
Оксанина клизма