такт её рваному дыханию. Она не знала, что этот крошечный глазок камеры в три часа ночи стал самым важным зрителем в её жизни.
Я видел, как она стягивает свои брюки. В тусклом свете приборной панели её бедра казались бледными, почти мраморными. Но меня интересовала другая часть её тела. Другая анатомическая подробность.
Она легла на спину, согнув ноги в коленях и закинув их к потолку. Я медленно повел мышкой, наводя фокус на то самое место. Даже в полумраке, сквозь помехи камеры, я видел, как она напряжена. Сфинктер — маленькое, плотно сжатое колечко бледной кожи, последняя черта обороны её тела.
Я смотрел на него, и в груди нарастало странное, холодное чувство. Это не был просто интерес. Это было чувство ученого, изучающего идеальную, ещё не тронутую форму. Я знал: сейчас эта форма будет нарушена. Навсегда. И я буду первым и единственным свидетелем этого акта созидания и разрушения.
Я замер, боясь даже кликнуть мышкой, чтобы не спугнуть момент, когда сталь коснется этого беззащитного, живого кольца.
Я видел, как её дрожащие пальцы выдавливают гель на ладонь. Как она, не глядя, смазывает им стальную поверхность. А потом её рука с идеально ухоженными ногтями — рука, которой она писала на доске темы о чистоте и морали — опустилась вниз. Я затаил дыхание.Через объектив камеры я видел, как кончик её пальца коснулся ануса. Как её тело инстинктивно дернулось, пытаясь защититься от неизбежного. Она приложила к этому маленькому, сжатому отверстию холодную сталь. Камера передавала всё: легкую дрожь её руки, жуткое напряжение мышц на бледных бедрах. В этот миг я почти чувствовал этот холод металла вместе с ней. Я видел, как её лицо в зеркале исказилось в немой гримасе, когда она начала медленно, миллиметр за миллиметром, вдавливать чужеродный предмет внутрь себя. Это был не секс. Это была капитуляция её тела перед моей волей.
Видел, как бледная кожа вокруг ануса побелела от предельного напряжения. Как кольцо мышц, не желая сдаваться, выпятилось наружу, отчаянно сопротивляясь инородному предмету.На экране ноутбука это выглядело как макросъемка катастрофы. Я видел, как медленно, мучительно кончик пробки погружается в неё, буквально раздвигая живую плоть. Я почти физически ощущал это жжение и растяжение, переходящее в острую, парализующую боль.Она замерла, её пальцы судорожно впились в обивку сиденья, но я мысленно подталкивал её: «Дальше. Не останавливайся». Я хотел видеть, как эта стальная капля исчезнет внутри неё полностью, забирая с собой последние остатки её «безупречности».
Она остановилась. Было видно, как судорожно вздымается её грудь, как на животе играют тени от напряженных мышц. Но я смотрел только на одно — на то, как сталь наполовину вошла в неё, а её тело в последнем отчаянии борется за свою целостность.Она надавила снова.И вот я увидел это. То, ради чего всё и затевалось. Как под давлением сфинктер, до этого сжатый в тугой узел, не выдержал. С невероятной, болезненной медлительностью мышцы раскрылись, впуская в себя стальной конус.Кольцо плоти обхватило самый широкий край пробки, а затем, окончательно ослабев, сомкнулось на узком основании. Оно запечатало сталь внутри.Всё.Я откинулся на спинку кресла. В комнате было по-прежнему темно, только гудел системный блок, но мир изменился. Теперь в этой машине, в этом темном переулке, лежала не Елена Александровна. Там лежала моя собственность, помеченная моим металлом.
Это было сделано. Граница была перейдена. То, что было закрыто — стало открытым. То, что было целым — нарушено. Я смотрел на монитор, на это место — теперь уже не просто на часть её тела, а на точку, где была сосредоточена моя воля. Где холодный
Так бывает не случайно