А теперь трогай себя, — проскрежетал его хриплый голос, ломая тишину. — Опусти обе руки вниз. Раздвинь пальцами половые губы. Я хочу видеть всё, Елена. Безжалостно и четко. Не заставляй меня повторять.
Сердце заколотилось в самые уши, лицо обожгло новой волной стыда. Мои руки послушно опустились к паху, раздвигая плоть по его команде. Две половые губы были нежного, светло-розового цвета, но внутри скрывалась совсем иная плоть. Влажная, лиловая, беззащитная.
— Отлично, — выдохнул он в наушник. — Покажи мне клитор. Приподними его пальцем. Я хочу видеть, как он пульсирует от твоего стыда.
Я коснулась себя, чувствуя, как тело пробивает постыдная, горячая дрожь. Воздух в спальне казался раскаленным. Под моим собственным ногтем маленькая бусина плоти была набухшей, твердой и влажной. Моя биология снова капитулировала перед его волей, выделяя естественную смазку от одного лишь ужаса этой публичной ревизии.
— Скажи мне, что ты чувствуешь там, Елена? — его голос сорвался на хриплый, жадный стон. — Громко. Вслух. Опиши мне свою влажность.
— Мне... стыдно, — прошептала я, глядя в черную точку объектива. — Я... теку. От страха.
Я чуть сильнее потянула пальцами края, открывая ему всё. Клитор не был скрыт. От страха и этого грязного внимания он набух и полностью выглянул из-под своего капюшона, превратившись в плотный, упругий узелок плоти. Он мелко, ритмично пульсировал под безжалостными лампами люстры, словно дышал. Он был живым. И он смотрел прямо в объектив, как единственный глаз моего униженного тела, который не мог солгать.
Я стояла на шпильках, раздвигая себя пальцами перед скрытой камерой, и знала, что на своем экране он сейчас видит не просто мою анатомию. Он видел мою душу, вывернутую наизнанку. Видел мой страх, мой позор и моё предательское, животное возбуждение, которое я не могла контролировать. Моё собственное тело, вопреки разуму и удушающему стыду, малодушно сдавалось под его грязным, направленным в упор цифровым прицелом, выделяя влажную смазку от одного лишь первобытного ужаса этой публичной пытки.
В это же время Марк сидел в продавленном кресле, и синеватый свет огромного монитора полностью заливал его лицо. В комнате было темно и душно, пахло остывшим чаем и пылью от системного блока, но он не замечал ничего. Всё его существо сейчас было там, на экране, в рамке трансляции высокого разрешения из её спальни.
Он нажал на кнопку зума, приближая кадр, и у него перехватило дыхание. Картинка была поразительно четкой. Прямо перед его глазами, на весь экран, была раскрыта её паховая зона. Контраст между её бледной, ухоженной кожей бедер и узкой, аккуратной дорожкой жестких темных волос на лобке выглядел невероятно порочно. Но настоящий, чистый кайф Марк поймал, когда его взгляд опустился ниже.
Там, где её длинные аристократические пальцы с безупречным маникюром послушно раздвигали пухлые, светло-розовые половые губы, его монитор залила влажная, лиловая глубина её плоти. Эта щель — самое сокровенное, тщательно охраняемое место ледяной королевы — сейчас была вывернута перед ним наизнанку. Она была влажной, слизистая глянцево блестела под неоновыми лампами её люстры, а крошечный узелок клитора набух и пульсировал от дикого страха и стыда, выдавая её с головой.
Марк подался вперед, почти касаясь лицом стекла монитора. Его зрачки были расширены, сердце колотилось в самые уши, а внизу живота разливался тяжелый, пульсирующий жар власти. Он испытывал глубокое, почти творческое удовлетворение. Еще вчера эта женщина стояла у доски, пахла дорогими духами и цедила сквозь зубы замечания, высокомерно глядя на него как на пустое место. Она была божеством, эталоном недосягаемой морали. А сейчас это божество стояло перед его веб-камерой на шпильках, послушно растягивая собственное
Сбылись мечты с тетей.