В наушнике раздался его долгий, глубокий вдох, почти стон:
— Боже... какая форма. Ни одного изъяна. Стерильная, дорогая женщина.
— Ближе к объективу, — приказал хриплый голос, и от его интимной близости у меня по телу пробежала дрожь. — Подойди вплотную. Я хочу видеть каждую деталь.
Я сделала два коротких, неуклюжих шага на шпильках, остановившись в полуметре от камеры. Теперь моя высокая грудь занимала почти весь его монитор. От резкого света люстры по нежной, бледной кожи побежали едва заметные тени.
Мой третий размер вблизи выглядел слишком открыто, слишком беззащитно. Светло-розовые ореолы ровно очерчивали контуры. На них не было ни родинок, ни пятнышек — чистая, ухоженная кожа дорогой женщины.
Но больше всего его интересовали сами соски. От страха и этого направленного в упор взгляда они вытянулись, превратившись в твердые, темные бусины. Кожа на них сжалась в мелкие складочки. Камера была настолько четкой, что передавала даже то, как они мелко вздрагивают в такт моему бешеному пульсу.
— Они полностью затвердели, Елена... — в его голосе послышался хриплый, жадный стон. — Твое тело само выдает, как сильно ты боишься. И как сильно тебе стыдно. Скажи это. Скажи: «Они стали твердыми, потому что вы на них смотрите». Быстро.
Я зажмурилась, чувствуя, как капля пота медленно катится между грудей вниз, к животу. Меня душил этот допрос. Он заставил меня выставить под микроскоп то, что я никогда и никому не позволяла разглядывать так близко.
— Они... стали твердыми, — выдавила я сквозь зубы. Голос сорвался. — Потомы что вы... смотрите.
— Опусти одну руку, — скомандовал голос в наушнике, став ещё более хриплым и близким. — Вторую оставь на затылке. А теперь приподними грудь снизу. Ладонью. Я хочу видеть её вес.
Мои пальцы левой руки опустились, коснувшись основания собственной груди. Кожа была горячей, влажной от пота. Я мягко подтолкнула её вверх, подставляя под безжалостный свет ламп округлый, тяжелый изгиб третьего размера. От этого движения светло-розовая ореола натянулась, став ещё шире, а затвердевший сосок приподнялся, глядя прямо в объектив.
В наушнике раздался его резкий, судорожный выдох.
— Да... Вот так, — прошептал он, и я почти физически почувствовала, как он впился взглядом в экран. — А теперь коснись соска. Двумя пальцами. Медленно сожми его.
Я заставила себя подчиниться. Слегка сдавила сосок, чувствуя, как по телу проходит острая волна стыда, от которой подкосились колени.
— Скажи мне, какой он на ощупь, Елена? — его дыхание в ухе стало рваным, прерывистым. — Громче. Говори.
— Он... твердый, — прошептала я, глядя в черную точку камеры. Капля пота соскользнула с ребер вниз. — Очень твердый. И горячий.
Я надеялась, что этот допрос окончен. Что глубже упасть уже невозможно. Но в наушнике раздался сухой щелчок клавиши на его клавиатуре — он переключил картинку на нижний объектив.
— Теперь самое интересное, — прошептал он, и в его голосе сквозила голодная торжественность. — Опусти руку. Медленно. Не отрывая взгляда от объектива той камеры, что стоит у шкафа.
Сердце оборвалось и покатилось куда-то вниз. Пальцы левой руки неохотно соскользнули с затылка, оставив каштановые пряди тяжелым шелковым водопадом падать на мои плечи. Я замерла под немигающим цифровым зрачком, направленным прямо на мой пах.
Я знала, что на его экране, в его темной комнате, мой лобок с его аккуратной, узкой дорожкой волос сейчас был в самом центре кадра. Контраст бледной кожи и почти черных, жестких волосков выглядел под неоновыми лампами люстры как позорное клеймо.
В наушнике воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Я слышала, как на том конце провода он шумно, прерывисто дышит, упиваясь моей неподвижностью.
Вот это да-да-да-даааааа!