грубым прикосновением. Судороги усилились, волны катились по нервам. Оля запрокинула голову, волосы липли к вспотевшему лицу. «Нет... да...» Слова путались. Ужас боролся с наслаждением, и наслаждение побеждало.
Они блуждали вокруг груди, одно за другим. Сжимали, мяли, крутили соски — резко, нежно, чередуя. Боль переходила в экстаз, соски горели, набухли под пальцами невидимого любовника. Поцелуи на шее множились, оставляли метки — красные, влажные. Оля стонала, тело выгибалось навстречу. «Больше... о боже...» Шепот вырвался предательски. Разум тонул в тумане, тело пело.
Напряжение нарастало. Щупальца набухли, утолщались у основания, пульсируя, как готовые к прыжку. Одно прижалось к губам — мягко, целуя, вливая слизь. Вкус соленый, возбуждающий. Оля облизнула, не удержавшись. Борьба кончалась. Она поддавалась, полностью, уязвимая, обнаженная не только телом, но и душой. «Не останавливайся...» — прошептала в пустоту, в ночь, в объятия из бездны.
Но вдруг хватка ослабла. Щупальца отступили чуть, оставив ее кожу горячей и влажной от их слюны.
Оля едва успела вдохнуть, как влажная прохлада кожи сменилась новым натиском. Щупальца вернулись — быстрее, настойчивее, — и одно из них, толстое, пульсирующее, толкнуло ее вниз. Колени ударились о холодный линолеум кухни, а бедра разошлись сами собой под его напором. Самое сокровенное открылось, дрожа от смеси ужаса и того запретного жара, что уже разливался внутри.
Она попыталась сжать ноги, но бесполезно: щупальце обвивало внутреннюю сторону бёдер, скользкие, неумолимые. Кончики их ласкали кожу сквозь намокшие чулки, царапая легкую трещину в шелке. Оля ахнула — звук вышел хриплым, срывающимся, — когда оно прижалось к клитору, лаская медленно, кругами. Волны. Неудержимые. Тело отозвалось предательским трепетом, бедра дернулись навстречу.
«Нет... это же... монстр», — мелькнуло в голове, но губы шептали иное. Щупальце надавило сильнее, проникая чуть-чуть во влагалище — не полностью, дразня, растягивая грань. Она выгнулась, спина выгнулась дугой, халатик окончательно разорвался по шву, обнажив полные груди. Другое отросток извивался ниже, к анусу, давя снаружи — настойчиво, но пока не вторгаясь.
Они обвивали тело целиком теперь: одно потянуло сосок, сжимая нежно-жестко, второе потерлось о бедро, разрывая чулок сильнее. Кухня в студии сжалась — стены приблизились, воздух стал густым, пропитанным солью и похотью. Оля хрипела, дыхание сбивалось в судорожные всхлипы. Ужас колотил в висках: твари из трещины, из бездны пола. Но похоть... похоть жгла глубже.
Щупальца ускорялись, синхронно — то замирая в паузе, то набрасываясь вихрем. Одно ритмично тёрлось о клитор, второе давило на анус, третье тянуло груди, заставляя соски торчать набухшими. Тело трепетало бешеной скоростью, мышцы сводило судорогами. Она вцепилась пальцами в линолеум, ногти скребли поверхность. «Прекрати... или нет, глубже...» — мысли путались, слова вырывались стонами.
Проникновение во влагалище углубилось на миг — скользкий толчок, и она закричала, хрипло, надрывно. Клитор пульсировал под трением, анус трепетал от внешнего напора. Всё тело — в кольцах щупалец, они трутся о чулки, оставляя разрывы и слизь. Оля извивалась, бедра раздвинуты шире, спина выгнута. Ужас смешался с блаженством: слеза скатилась по щеке, горячая, солёная.
Они не спешили. Предварительные ласки растягивались — щупальца скользили по коже, обвивая талию, бедра, возвращаясь к соскам, крутя их до боли до сладости. Намокшие чулки липли к ногам, халатик висел лохмотьями. Студия дышала с ней: пол вибрировал тише, но стены надвигались, выходная дверь казалась запертой тенью. Оля рыдала тихо — от страха перед этим вторжением, от жажды продолжения.
«Я хочу... несмотря на то, что ты», — прошептала Оля, сдаваясь. Щупалец уловило и ускорилось, проникая глубже во влагалище, но не до конца, дразня краем. Трение о клитор стало бешеным, давление на анусе ещё ритмичным. Судороги накатывали волнами: тело
Сексопиано в оранжерее