Его восприятие искажено. Он может принять панику за угрозу жизни. Он может попытаться выбраться любой ценой, даже ценой собственных сухожилий.»
Она думала об этом абстрактно, когда проектировала фиксаторы. Широкие манжеты, мягкие накладки, никаких острых углов. Испытуемый не должен пораниться, даже если будет биться в истерике. Но тогда она представляла «испытуемого» как кого-то чужого. Безымянного. Возможно, даже гипотетического.
А теперь она поняла, кого именно она защищала от него самого. Себя.
«После четырёх часов непрерывной стимуляции, — думала она, — человек не просто возбуждён. Он дезориентирован. Его вестибулярный аппарат может врать. Мышцы могут быть перегружены до микроразрывов. Адреналин зашкаливает. Если бы я сейчас могла освободиться — я бы, скорее всего, попыталась вылезти резко, не чувствуя своего тела. Упала бы. Ударилась головой о стенку капсулы или об стол. Сломала бы руку, пытаясь вырвать её из манжеты.»
Она помнила статистику, которую изучала для дипломной работы. Проценты травм при самостоятельном выходе из фиксации после длительной сенсорной стимуляции. Вывихи плеча — самые частые. Потом — переломы лучевой кости. Потом — сотрясения от падения, потому что ноги отказывают, а человек этого не понимает.
«Я же знаю это. Я же сама писала в техническом задании: "Обязательно наличие внешнего оператора для контроля выхода. Самостоятельное открытие не допускается". И что я сделала? Оставила галочку. Но даже если бы я её сняла — я бы нарушила собственные требования безопасности. Потому что я одна. Потому что оператор — это я же. А это значит, что контроля нет.»
Она вдруг остро осознала парадокс. Внешний контроль нужен именно потому, что испытуемый не может контролировать себя. Не потому, что он глупый или слабый, а потому что его мозг сейчас работает в режиме «послеоргазменного океана» — дофаминовые рецепторы выгорели, серотонин на нуле, кортизол может скакануть от любого резкого движения. Он не увидит опасность. Он не оценит расстояние. Он не почувствует, что его руки занемели, и он роняет инструменты.
«А ещё, — подумала Рио с горькой усмешкой, — есть риск так называемого "парадоксального возбуждения". Когда после оргазма человек не расслабляется, а, наоборот, становится агрессивным или тревожным. Он может начать крушить всё вокруг, не понимая зачем. В капсуле негде крушить — только собственное тело.»
Она открыла глаза, уставилась в красную надпись над головой.
«Вот зачем нужна красная кнопка, — поняла она. — Не чтобы кто-то командовал мной. А чтобы кто-то трезвый посмотрел на меня, дрожащую, мокрую, с расширенными зрачками, и решил: "Сейчас она выйдет и упадёт. Подожду ещё пять минут". Или: "Она в порядке, можно открывать". Я не могу этого оценить. Я — внутри.»
И в этом осознании было что-то унизительное. И одновременно — странно облегчающее. Она не всесильна. Её тело не слушается её после того, как она загнала его в режим непрерывного удовольствия. Она нуждается в ком-то снаружи, кто просто нажмёт кнопку. Или не нажмёт. Или подождёт.
«Я спроектировала систему, которая исходит из того, что испытуемый — потенциально опасен для себя.»
Она снова дёрнула рукой, но уже слабее.
«Если бы я могла открыться изнутри, я бы, скорее всего, сделала это в первые минуты паники, когда была не в себе. И тогда я бы точно что-нибудь сломала. Так что... внешний контроль — это не тюрьма. Это защита. От меня самой.»
Мысль была холодной, как сталь купола. Но в ней была правда.
«Ладно, — выдохнула она. — Значит, буду ждать. И надеяться, что тот, кто придёт, будет трезв и добр.»
Ночь прошла в полусне-полуоргазмах, вязких и бесконечных, как само время в этой герметичной капсуле. Рио то проваливалась в забытьё — глубокое, без сновидений, похожее на
На юге(одна на двоих)