временную смерть, — то выныривала из него навстречу очередной волне, которая уже поднималась где-то в самой глубине тела, ещё до того, как сознание успевало включиться.
Она перестала понимать, где сон, где явь. Иногда ей казалось, что она спит и видит эротический сон, но холод металла на запястьях и лодыжках, давящая тяжесть собственного тела в фиксаторах возвращали в реальность — и тогда оказывалось, что оргазм уже идёт, медленный, тягучий, выгибающий позвоночник, заставляющий пальцы ног поджиматься, а рот открываться в беззвучном стоне.
Оргазмы приходили сами, без видимой причины. Просто тело, доведённое до предела четырёхчасовой стимуляцией, продолжало жить своей жизнью. Мышцы влагалища ритмично сокращались впустую, и каждое такое сокращение отдавалось эхом удовольствия, запуская новую волну. Иногда волна накатывала от того, что она чуть смещала бёдра, и металл манжет тихо звенел, а соски касались прохладной стенки капсулы — и этого лёгкого прикосновения было достаточно, чтобы искра пробежала по коже и собралась внизу живота жарким сгустком.
Она потеряла счёт времени и счёт оргазмам. Может, их было десять. Может, двадцать. Они перестали быть отдельными событиями, слившись в непрерывный поток, в котором тело то поднималось на пик, замирая в сладкой судороге, то мягко спускалось в расслабление, чтобы через несколько минут снова начать подъём.
Где-то около трёх ночи она проснулась от того, что кончила особенно сильно: тело выгнулось дугой, лодыжки задрожали, и из горла вырвался хриплый стон, который в тишине лаборатории прозвучал почти как крик. Несколько секунд она просто висела, ловя ртом воздух, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер течёт новая порция влаги, смешиваясь с уже засохшими дорожками.
— Ох... — выдохнула она в темноту.
Красная надпись всё так же светилась над головой: «Ожидание ручного подтверждения». Холодный, равнодушный свет.
И вдруг её накрыла странная, пьянящая мысль: «Я здесь уже всю ночь. Скоро утро. А я всё ещё здесь. И никто не пришёл. Никто не нажал эту кнопку. Я полностью одна, полностью беспомощна — и это... это так хорошо».
Она застонала снова, уже осознанно, начиная покачиваться в фиксаторах. Ритм родился сам собой — медленный, ленивый, почти незаметный, но достаточный, чтобы трение и давление снова начали работать. Оргазм поднялся медленно, как прилив, заполняя всё тело теплом, и когда он накрыл её, слёзы снова потекли по щекам — уже не от отчаяния, а от чистого, ничем не замутнённого блаженства.
Она не знала, сколько ещё раз кончила той ночью. Под утро, когда за окном начало сереть, она провалилась в глубокий сон без сновидений, и последнее, что она почувствовала перед тем, как отключиться, — это лёгкое подрагивание мышц живота и влажное тепло между ног, ставшее почти частью её тела.
— --
Утром, около 8:30, дверь лаборатории скрипнула.
Сакута зашёл, зевнул, бросил рассеянный взгляд на капсулу — увидел внутри расплывчатый силуэт, но не придал значения. Подумал: «Опять забыла выключить свою штуку». Пожал плечами и ушёл на уроки.
«Нет...» — прошептала она беззвучно, и странное чувство — смесь разочарования и облегчения — захлестнуло её. Разочарования, потому что он не спас её. Облегчения, потому что она останется здесь ещё немного. Потому что тело уже привыкло к этому состоянию, и мысль о выходе казалась почти чужеродной.
Она закрыла глаза и позволила себе снова раствориться в ощущениях. Время сжалось в тугой комок, и она уже не знала, прошло несколько минут или несколько часов, когда дверь снова открылась.
Сакута вернулся около 13:00. Что-то его всё же беспокоило, какая-то смутная тревога, и он решил проверить ещё раз. Подошёл ближе, пригляделся сквозь запотевшее стекло.
Рио всё ещё была внутри. Растянутая, с раскинутыми руками и ногами, зафиксированная в
Неверная по имени рабыня