моя. Вы будете спать где-нибудь в другой комнате. Или с дочерью. Мне все равно.
Татьяна смотрела в его глаза — холодные, прозрачные, как льдинки, — и не могла отвести взгляд. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была шире, открывая ровные белые зубы.
— Красивая женщина, — сказал он задумчиво, словно размышляя вслух. — И дочь у вас красивая. Я видел ее во дворе. Худенькая, как мальчишка, но глаза... у нее глаза матери.
Его рука поднялась, и Татьяна замерла, когда его пальцы коснулись ее волос — выбившейся пряди, упавшей на плечо. Он взял прядь, растер между пальцами, словно пробуя на ощупь.
— Светлые, как лен, — сказал он. — У моей матери были такие же. В Гамбурге, давно.
Он говорил это тихо, почти мечтательно, и от этой тихой интимности становилось еще страшнее, чем если бы он кричал. Татьяна стояла не дыша, чувствуя, как его пальцы перебирают ее волосы, и внутри все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту.
— Капитан Вернер, — сказала она, и голос ее прозвучал чужо, глухо, — вы пришли жить или...
— И жить, и пользоваться гостеприимством, — перебил он, и его рука скользнула с ее волос на плечо — через ткань халата она чувствовала жар его ладони. — И, возможно, немножко радоваться жизни. Война — это скучно, Frau Doktor. Солдатам нужен отдых.
Его пальцы сжали ее плечо — чуть сильнее, чем нужно, обозначая границу. Татьяна дернулась, пытаясь отстраниться, но он не отпустил, удерживая ее на месте с легкой, почти небрежной силой.
— Не надо, — сказала она тихо.
— Чего не надо? — его бровь снова поднялась, и в голубых глазах мелькнуло что-то опасное, веселое. — Я ничего не делаю, Frau Doktor. Я просто знакомлюсь с хозяйкой дома. Это вежливость.
Он отпустил ее так же внезапно, как взял, и отступил на шаг, поправляя воротник.
— Приготовьте ужин. Через час я буду есть. И постель — чистую, свежую. Можете постелить ту самую простыню, что сушилась во дворе. Она пахнет солнцем.
Он говорил это уже через плечо, направляясь в комнату, и Татьяна слышала, как он насвистывает — какой-то мотив, легкий, почти веселый, как будто он приехал на курорт, а не в захваченное село.
Она стояла у стены, прижимая ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится о ребра, и думала: «Коля, Коля, где ты? Что мне делать?». Но вместо ответа — только тихий свист из спальни, чужой запах в прихожей, и на гвозде — офицерская фуражка с высокой тульей.
Из кухни выглянула Варя. Лицо бледное, глаза огромные, темные на бледном лице.
— Мам? — шепотом.
Татьяна подняла голову, выпрямилась, провела ладонью по лицу — щека горела там, где его пальцы коснулись кожи.
— Все хорошо, — сказала она, и голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Помоги мне с ужином. Слышала? Ему нужно все свежее.
— Мам, он трогал тебя, — сказала Варя, и в голосе ее звякнула сталь. — Я видела.
Татьяна шагнула к ней, взяла за плечи, встряхнула — слегка, но достаточно, чтобы Варя замолчала.
— Ничего не было. Он проверял, кто здесь главный. Вот и все. А теперь — марш на кухню. И чтобы я не слышала от тебя ни слова, пока он здесь.
Варя сжала губы, хотела что-то сказать, но встретилась взглядом с матерью — и осеклась. В глазах Татьяны было что-то такое, отчего у Вари похолодело внутри: не страх, не злость, а пустота. Та пустота, которая появляется, когда человек принимает решение, о котором никто не узнает.
Варя кивнула и ушла в кухню. Татьяна постояла еще минуту, глядя на
Два коротких рассказа.