как они входят в их село — колонна пыли, стали и чужой воли, и ладонь ее лежала на Вариной голове, защищая, хотя чем она могла защитить?
— Заходи в дом, — сказала она тихо, но твердо. — Спрячься в спальне. И чтобы я тебя не видела, пока не скажу.
— Мам...
— Варя. Сейчас же.
Варя поджала губы, но послушалась — скользнула в дом, прикрыла дверь. Татьяна осталась стоять на крыльце, высокая, статная, светлые волосы выбились из косы и золотились в закатном солнце. Она скрестила руки на груди и ждала.
Первые грузовики остановились на площади — солдаты начали выпрыгивать из кузовов, громко переговариваясь, смеясь. Офицер в фуражке, с планшетом в руках, оглядывал дома, тыча пальцем — этот, этот, этот. И Татьяна поняла, что сейчас решится, где они будут жить, в чьих домах поставят сапоги на чисто вымытые полы.
Она видела, как двое направились к дому Елены — молодой лейтенант с лисьим лицом, зеленые глаза блестят в сумерках, и солдат с винтовкой за спиной. Она слышала, как стукнула калитка, как лейтенант сказал что-то по-немецки, и голос у него был быстрый, напористый, как у человека, привыкшего получать то, что хочет.
Татьяна сжала губы. К дому Елены. К Коле. Господи, помилуй.
К ее собственной калитке шагнул другой — высокий, широкоплечий, с седыми, почти белыми волосами, зачесанными назад. Форма сидела на нем как влитая, фуражка с высокой тульей, сапоги начищены до блеска, хотя пыль уже осела на голенищах серым налетом. Он шел не торопясь, вразвалочку, будто вышел на вечернюю прогулку, и от этой неторопливости становилось еще страшнее.
Он остановился в двух шагах от крыльца, поднял голову, и Татьяна встретилась с ним взглядом: холодные голубые глаза смотрели на нее оценивающе, спокойно, без тени смущения. Он рассматривал ее так же, как рассматривал дома на площади — прикидывая, что можно взять, что оставить, куда повесить свою шинель.
— Frau Doktor? — спросил он с сильным акцентом, но чисто, правильно выговаривая слова.
Татьяна кивнула, не разжимая губ.
Капитан улыбнулся — одними уголками губ, без тепла. Он шагнул на крыльцо, и Татьяна отступила назад, впуская его в дом, хотя каждая клетка тела кричала: не пускай, не пускай, не пускай.
— Вы позволите? — спросил он, уже перешагивая порог, и вопрос прозвучал как формальность, как насмешка над самим словом «позволение».
Он вошел в прихожую и остановился, оглядываясь — неторопливо, внимательно, как хозяин, оценивающий новое жилье. Снял фуражку, повесил на гвоздь у двери — тот самый, где еще два месяца назад висела Колина кепка. Татьяна смотрела на это и чувствовала, как внутри затягивается узел, холодный и тугой.
— Хороший дом, — сказал капитан по-немецки и повернулся к ней. — Большой. Чисто. Вы хорошо смотрите за хозяйством, Frau Doktor.
Татьяна промолчала. Сцепила руки перед собой, чтобы он не видел, как они дрожат.
— Я буду жить в этой комнате, — он указал на спальню хозяев, ту самую, где Татьяна спала два месяца одна, где на подушке еще хранился запах Колиного одеколона. — Вы освободите ее сегодня.
— Это наша спальня, — сказала Татьяна, и голос ее дрогнул.
Капитан поднял бровь, словно удивившись, что она вообще открыла рот. Он шагнул к ней — один шаг, другой, и Татьяна оказалась прижата спиной к стене, а он стоял так близко, что она чувствовала запах его одеколона — резкий, чужой, мужской запах, от которого перехватывало дыхание.
— Ваша спальня была, — сказал он тихо, почти ласково, и его взгляд опустился ниже лица — скользнул по шее, по груди, скрытой под халатом, и задержался. — Теперь она
Сделай мне так, чтоб было больно