ягодицы — грубо, без церемоний, — и скользнули вниз, между ног. Варя ахнула, схватилась за край кровати, чтобы не упасть. Его палец прошёлся по её половым губам — мокрым, набухшим, горячим — и надавил на вход. Не вошёл, только надавил, и она почувствовала, как мышцы сжимаются вокруг пустоты, требуя наполнения.
— Твоя дочь уже мокрая, Татьяна, — сказал Вернер через плечо. — Sie ist bereit. Готова. — Он встал, вытер палец о Варину спину и подошёл к Татьяне. — А ты? Ты готова смотреть, как я беру твою дочь?
— Пожалуйста... — прошептала Татьяна. — Пожалуйста, nicht... не надо...
— Надо. — Вернер взял её за подбородок — так же, как до этого держал Варю, — и заставил поднять голову. — Ты будешь смотреть, Татьяна. Будешь смотреть и учить дочь. А потом ты присоединишься. — Он отпустил её и повернулся к Варе. — На кровать. На спину. Ноги раздвинуть.
Варя легла на кровать. Простыни были холодными и пахли Вернером — его потом, его одеколоном, его телом. Она откинулась на подушки, раздвинула ноги и посмотрела в потолок. Там была трещина — тонкая, извилистая, проходящая через всю побелку от люстры до угла. Она помнила эту трещину с детства. Она смотрела на неё, когда болела ангиной и мать ставила ей компрессы. Она смотрела на неё, когда отец ещё был дома и читал им вслух «Вечера на хуторе». Она смотрела на неё сейчас, пока Вернер расстёгивал брюки и взбирался на кровать между её раздвинутых ног.
— Смотри на меня, — приказал он. — Nicht на потолок. На меня.
Варя опустила глаза. Вернер стоял на коленях между её бёдер. Его член был уже твёрдым — толстым, с выступающими венами и багровой, влажной от смазки головкой. Он взял его в руку, провёл по её половым губам — медленно, мучительно медленно, — и Варя почувствовала, как головка раздвигает её плоть, как жар его тела передаётся ей, как её собственное тело тянется навстречу.
— Deine Mutter будет смотреть, — сказал Вернер, кивая Татьяне. — Скажи ей. Скажи, чего ты хочешь.
— Я... — Варя облизала пересохшие губы. Язык был как наждак. — Я хочу, чтобы ты...
— Чтобы я что? — Он чуть надавил, и головка вошла в неё — только головка, — и Варя всхлипнула. Растяжение было болезненным и сладким одновременно. Её тело помнило это чувство — оно было лишь раз, вчера, когда она трогала себя пальцами, — но член был больше. Гораздо больше. И он был настоящим.
— Чтобы ты трахнул меня, — выдохнула она. — При маме. Пусть смотрит.
— Gut. — Вернер улыбнулся и одним резким движением вошёл до конца.
Варя закричала. Не от боли — хотя боль была, резкая, разрывающая, — а от шока. От ощущения чужого тела внутри себя. От того, как её мышцы сжались вокруг его члена, пытаясь вытолкнуть его и одновременно втянуть глубже. От того, что мать смотрела — Татьяна сидела у изголовья, зажимая рот ладонью, и слёзы текли по её щекам, — и от того, что это было именно то, о чём она просила.
Вернер начал двигаться. Медленно, размеренно, с силой вбиваясь в неё каждым толчком. Кровать скрипела под ними — жалобно, ритмично, — и этот скрип заполнял комнату, заглушая её собственные стоны, которые она не могла удержать. Его руки сжимали её бёдра, оставляя синяки, его дыхание было хриплым и горячим, его глаза не отрывались от её лица.
— Скажи ей, — прорычал он, ускоряясь. — Скажи Mutter, как тебе хорошо.
Кинотеатр