сбивается дыхание. Он слушал звуки — влажный шлепок плоти о плоть, ее приглушенные стоны, скрип старого стола.
— Твой муж... — прошептал он, наклоняясь к ее уху, не прекращая двигаться. — Он так же тебя брал? Так же глубоко?
Татьяна мотнула головой — не то отрицая, не то пытаясь вытряхнуть его слова из головы. Но Вернер не отступал.
— Он был хороший муж? Любил тебя? — его рука скользнула под платье, сжала ее грудь, нашел сосок, зажал между пальцами. — А я? Я лучше?
— Прекрати... — выдохнула она.
— Нет, — он сжал сосок сильнее, и она вскрикнула. — Ты мне ответишь. Кто лучше — он или я?
Она молчала, и тогда он остановился — замер внутри нее, не двигаясь, не давая ей разрядки. Татьяна застонала от разочарования, от пустоты, которая вдруг оказалась невыносимой.
— Скажи, — повторил он. — Скажи, и я продолжу.
— Ты... — прошептала она, и это слово прозвучало как поражение. — Ты лучше.
Вернер усмехнулся и снова начал двигаться — быстрее, жестче, вколачиваясь в нее так, что стол заскрипел и заходил ходуном. Татьяна стонала в голос, уже не сдерживаясь, и ее тело отвечало ему — сжималось вокруг него, впускало глубже, требовало больше.
Он чувствовал, как она приближается к краю. Ее дыхание стало рваным, ноги задрожали, пальцы на ногах поджались. Вернер знал этот момент — момент, когда женщина перестает думать и становится только телом, только ощущением, только жаждой. Именно этого он и добивался.
— Давай, — прошептал он. — Кончай. Кончай на мне. Забудь его. Забудь всё.
И она кончила — бурно, с криком, который, к счастью, не разбудил Варю в соседней комнате. Ее тело содрогалось, сжималось вокруг него, вытягивало из него семя, и Вернер, уже не сдерживаясь, излился в нее — глубоко, до самого конца, чувствуя, как его член пульсирует внутри нее.
Они замерли на несколько секунд — он, прижатый к ее спине, и она, распластанная на столе. Потом Вернер отстранился, поправил рубашку и, подтянув брюки, сел обратно на стул.
Татьяна осталась стоять у стола, тяжело дыша, с панталонами, спущенными до щиколоток, с задранным до пояса платьем. По внутренней стороне бедра стекала тонкая струйка его семени, смешанная с ее собственной влагой. Она не вытирала ее — просто стояла, приходя в себя, и Вернер смотрел на нее с удовлетворением коллекционера, который только что приобрел ценный экспонат.
— Теперь иди ко мне, — сказал он, протягивая руку. — Мы еще не закончили.
Ночь только начиналась. Он намеревался взять ее еще минимум дважды — в кровати, с лица, с разговорами, которые сломают ее окончательно. А утром, когда она проснется в его объятиях, он скажет ей что-нибудь нежное, что-нибудь такое, от чего ее сердце сожмется в благодарности пополам с ненавистью. Он знал: чем больше женщина ненавидит себя за удовольствие, тем сильнее она привязывается к тому, кто ей это удовольствие дает.
Это была наука. И Вернер был в ней мастером.
Коля прижался лбом к щели в заборе. Доски были шершавыми, пахли нагретым за день деревом и пылью, но он не чувствовал ничего, кроме биения собственного сердца — гулкого, частого, отдающегося в ушах. Он прибежал сюда полчаса назад, когда мать уснула, а лейтенант Штайнер еще курил на крыльце и не звал ее в дом. Прибежал, потому что знал — сегодня, после того, что случилось с Варей, у Татьяны в доме будет что-то важное. Что-то такое, что он не мог пропустить.
И он не ошибся.
Через мутное стекло горницы — занавески были задернуты неплотно, оставалась щель шириной в ладонь — он
Первая работа 1-я часть