Дверь была приоткрыта. И на кровати, в сером утреннем свете, она увидела их — мать, спящую на плече Вернера, с разметавшимися волосами, с обнаженным плечом, прижавшуюся к нему так, будто они были мужем и женой. Будто так было всегда.
Варя отшатнулась от двери, зажав рот ладонью. Перед глазами встало вчерашнее: сарай, трое солдат, их руки на ее теле, их смех. А потом Вернер, разбрасывающий их в стороны, как щенков. Вернер, который принес ее домой. Вернер, который дал ей самогона и пообещал наказать обидчиков.
Она должна была ненавидеть его. И она ненавидела. Но теперь, глядя на мать в его объятиях, она чувствовала что-то еще — что-то похожее на предательство. Не его. Матери.
Мать, которая всегда была сильной. Мать, которая никогда не плакала при ней. Мать, которая обещала, что папа вернется, — теперь лежала в постели с врагом и выглядела... счастливой? Умиротворенной? Несломленной?
Варя не знала этого слова. Знала только, что в груди поднимается горячая волна обиды и гнева — такого сильного, что хотелось закричать. Но она сдержалась. Сжала зубы, сглотнула комок в горле и отступила в свою комнату, тихо притворив дверь.
Она села на кровать, уставившись в стену, и просидела так до тех пор, пока не услышала, что в спальне матери начали просыпаться. Скрип кровати. Приглушенный мужской голос. Тихий смех матери — тот самый смех, который она не слышала с тех пор, как отец ушел на фронт.
И от этого смеха Варе стало страшнее, чем от вчерашних солдат в сарае.
Вернер потянулся, хрустнув суставами, и сел на кровати. Татьяна еще спала — он не стал ее будить. Вместо этого он встал, надел брюки, застегнул рубашку и вышел в горницу, где на столе так и стоял недопитый самогон.
Он налил себе полстакана, выпил залпом, поморщился — сивуха, настоящая русская сивуха, — и закурил. Утренний свет уже заполнял комнату, золотил пыль на половицах, играл на гранях стакана. В доме было тихо и мирно — почти как дома, в Баварии, где по утрам его ждала жена, такая же статная, такая же пышногрудая, но уже давно постаревшая и надоевшая.
Он не вспоминал о ней. Здесь, в этом русском селе, у него была другая жена — молодая, красивая, сочная, пахнущая ромашкой и страхом. И дочь — дерзкая пацанка, которую он еще не попробовал, но обязательно попробует. Сначала сломает мать — до конца, до самого дна, до того момента, когда она сама приведет к нему дочь и скажет: «Возьми ее». А потом сломает и дочь — так же методично, так же неторопливо, так же сладко.
Он докурил, затушил окурок о подоконник и вернулся в спальню. Татьяна уже проснулась — сидела на кровати, кутаясь в одеяло, и смотрела на него. В ее глазах была та самая смесь благодарности и стыда, которую он так любил.
И Вернер понял - сопротивление сломлено, Татьяна уже его, хоть ещё и не признаёт этого. Осталась дочь. Он улыбнулся, представив как будет забирать её девственность, а её мать будет ему помогать и почувствовал как сладко заломило внизу живота и набух член. Скоро, очень скоро.
****
Варя проснулась от тишины.
Не от звуков — звуков как раз хватало. За стеной похрапывала мать, во дворе перекрикивались немецкие солдаты, где-то далеко тарахтел грузовик, пробуксовывая на разбитой колее. Но внутри неё стояла такая глухая, ватная тишина, какой она не слышала с того дня, когда отец ушел на фронт — когда обнял её в последний раз и сказал: «Ты теперь за старшую».
Субботний день 1