и не отворачиваясь. Третий — под утро, когда она, проснувшись от его прикосновений, сама потянулась к нему, еще сонная, еще пьяная, но уже без тени сопротивления.
В третий раз она впервые двигалась сама — села сверху, запрокинула голову, застонала в голос, и Вернер, глядя на нее снизу, на то, как ее пышная грудь колышется в такт движениям, как ее мокрые волосы прилипают к плечам, как ее губы шепчут что-то бессвязное — не то молитву, не то его имя, — чувствовал триумф, который был слаще любого оргазма.
Она сломалась. Почти. Еще немного — и она будет принадлежать ему не только телом, но и разумом. Будет ждать его вечерами. Будет ревновать к другим женщинам, которых он мог бы выбрать. Будет защищать его перед дочерью и соседями, потому что женщина, которая кончает под мужчиной, всегда находит оправдание его поступкам.
Вернер усмехнулся в темноте. Он вспомнил лицо русского солдата, чью жену он сейчас поимел трижды за ночь. Вспомнил, как Татьяна говорила о нем — «Коля вернется, он крепкий орешек». Представил, как этот крепкий орешек переступит порог родного дома через полгода или через год и увидит жену с округлившимся животом, а дочь — бледную, молчаливую, с печатью другого мужчины на лице.
И захотел, чтобы этот момент наступил. Захотел увидеть его глаза. Услышать его голос. Почувствовать его ярость — и его бессилие.
— Ты спишь? — прошептала Татьяна, не открывая глаз.
— Нет, — ответил он. — Думаю.
— О чем?
— О тебе.
Она не ответила, но ее рука скользнула по его груди — робко, почти застенчиво. Вернер накрыл ее пальцы своей ладонью и сжал. Жест был почти нежным, почти человеческим, почти настоящим. Почти.
— Твой муж... — начал он, и Татьяна напряглась. — Ты его еще любишь?
Молчание. Долгое. Он уже думал, что она не ответит, но потом она прошептала:
— Не знаю.
И это «не знаю» было ценнее любого признания в любви. Потому что неделю назад она сказала бы «да». Потому что неделю назад она вырвала бы руку и отодвинулась к стене. Потому что неделю назад она даже не позволила бы себе усомниться.
Вернер повернул голову и поцеловал ее в висок — легко, почти целомудренно. Татьяна вздохнула и прижалась к нему теснее. За окном начинало светать — бледная полоса над крышами села, первые петухи, первая пыль на дороге от просыпающейся немецкой колонны.
Новый день. Новые возможности. Новые шаги к полной капитуляции.
Он закроет глаза еще на час. А потом возьмет ее снова — утром, когда она будет трезвой и ясной, и посмотрит, изменилось ли что-то в ее взгляде. Он знал, что изменилось. Знал, что каждая ночь, каждый оргазм, каждое «не знаю» приближают его к цели — к той точке, где она будет принадлежать ему полностью, без остатка, без памяти о прошлом.
А потом настанет очередь дочери.
Вернер улыбнулся в предрассветной темноте и закрыл глаза.
Варя проснулась от жажды. Голова раскалывалась, во рту был мерзкий привкус самогона, а мочевой пузырь требовал немедленного облегчения. Она села на кровати, морщась от боли в висках, и только тут заметила, что до сих пор закутана в китель Вернера.
Китель пах им — табаком, одеколоном, кожей. И чем-то еще — чем-то едва уловимым, почти звериным, от чего ее щеки вдруг вспыхнули. Она отбросила китель в сторону, словно он жегся, и встала с кровати.
В доме было тихо. Слишком тихо. Варя на цыпочках прошла к двери, приоткрыла ее и заглянула в горницу.
Первое, что она увидела, — пустой стол. Стакан самогона, два стула, сдвинутых в сторону. Потом она перевела взгляд на дверь
Катин минет