Не из злости. Из усталости. Он звал. Я отказывался. Он спрашивал, в чем дело. Я молчал. Он перестал спрашивать. Мы сидели за одной партой, но между нами была стена. Невидимая. Толстая.
Аня иногда смотрела на меня с жалостью. Я отворачивался.
Марию Николаевну я видел два раза. Оба — издалека.
Первый раз — у школы. Она подъезжала за Федей на сером «Хендае». Я стоял за углом. Смотрел, как она выходит из машины. Живот уже округлился. Не сильно. Но заметно, если знать. Она помахала Феде. Он сел на переднее сиденье. Они уехали.
Я смотрел вслед. Дождь капал на капюшон.
Второй раз — в магазине. Я брал хлеб и молоко. Она стояла в очереди передо мной. Платила за продукты. Не обернулась. Я смотрел на её затылок, на волосы, собранные в пучок, на шею. Знал каждый сантиметр её тела. А она не знала, что я стою за спиной.
Я вышел из магазина без хлеба. Руки тряслись.
Стримы она не прекратила. Я смотрел. Каждую ночь.
Живот рос. Она это обыгрывала. Позировала на боку, гладила округлость. Чат сходил с ума. Донаты летели. Её называли «беременная сучка», «матка для денег», «живот на заказ». Она улыбалась. Делала вид, что не читает.
Я читал. Запоминал ники тех, кто писал самое грязное. Прокручивал в голове, как найду их. Как вмажу каждому.
Не найду. Не вмажу. Я просто сидел в темноте и сжимал телефон.
Иногда я дрочил. Глядя на её живот. На её грудь, которая стала больше. На её лицо, которое почти не изменилось. Кончал быстро. Стирал сперму носком. Выкидывал носок в мусорку, чтобы отец не увидел.
Отец приезжал раз в две недели. Смотрел на меня. Хмурился.
— Ты похудел, — сказал он однажды.
— Нормально, — ответил я.
— В школе как?
— Нормально.
Он не верил. Но не лез. Свои проблемы были.
Я лежал в кровати. Смотрел в потолок. Живот у неё растёт. Моё семя там. Моя кровь. Мой ребёнок.
А я — никто. Школьник. Без денег. Без будущего. Без права подойти и положить руку на её живот.
Два месяца прошло. Впереди — ещё семь. Потом роды. Потом ребёнок. Потом — что?
Я не знал. И боялся узнать.
В это время я начал сближаться со старшаками и местной гопотой.
Это случилось само собой. Или нет. Может, я искал, куда деться. Федя отпал. Дома отец в рейсах. Мария Николаевна не отвечает. Школа — клетка. Оставалась улица.
Они курили за гаражами, за школой, на стадионе после уроков. Я проходил мимо раз, другой. Третий. Кто-то спросил: «Есть закурить?». Я сказал: «Нет». Потом сам попросил. Они дали.
— Ты же с Федей был дружбан? — спросил один. Звали Макс. Плечистый, с цепью на шее. Учился в ПТУ, но его и так все знали.
— Был, — сказал я.
— А теперь чё?
— Разбежались дороги.
Макс усмехнулся. Дал прикурить.
Мы курили. Говорили о разном. Кто кого вчера отлупил. Какие тёлки зашли в магазин. Какой клуб в соседнем городе не проверяют менты. Я молчал больше. Кивал. Иногда вставлял слово.
Они не лезли в душу. Им было плевать, почему я отошёл от Феди. Им было важно, что я не ссыкло. Не жалуюсь. Не бегаю к учителям.
Постепенно я начал вливаться в их коллектив.
Сначала мы курили после школы. Потом я начал оставаться с ними до вечера. Потом мы ходили в магазин за пивом. Я покупал им — у меня были деньги, отец оставлял. Они уважали.
Меня не били. Не проверяли на прочность. Я был свой. Тихо. Без выебонов.
Федю я видел в школе. Он смотрел на меня. Я отводил взгляд. Он не подходил. Правильно.
Тёма