Что не брошу. Что мы справимся. Что ребёнку нужны оба.
Она лишь косилась. Отводила глаза. Молчала.
— Мария Николаевна, — сказал я однажды в коридоре школы, когда никого не было. — Пожалуйста. Не отталкивай меня. Это же наш.
— Егор, — сказала она тихо. — Оставь меня. Пожалуйста.
— Почему?
— Потому что так надо.
Она ушла. Я стоял. Смотрел на её спину.
Я был разбит.
Федя недоумевал.
— Слушай, — спросил он однажды в столовой. — Что с тобой происходит? Ты ходишь как в воду опущенный. С матерью моей поругался, что ли?
— Нет, — сказал я. — Всё нормально.
— Не похоже.
— ЕГЭ, — соврал я. — Давит.
Федя не поверил. Но не стал лезть.
А я не мог признаться. Как я скажу: «Я сплю с твоей матерью. У нас будет ребёнок». Он возненавидит меня. Её. Себя.
Я молчал. Она молчала.
Стримы она не прекратила. Наоборот.
Актив поднялся. Извращенцы писали пошлости. «Беременная шлюха», «Смотрите, пузо растёт», «Накачал кто-то дыру». Она улыбалась на камеру. Снимала деньги. Не отвечала мне.
Я смотрел. Каждую ночь.
Смотрел на её живот. Плоский пока. Но скоро округлится. Там — моё. Наше.
Она гладила себя по животу в трансляции. Мужики писали грязь. Я сидел в темноте своей комнаты. Телефон в руке. Слёзы? Нет. Стыд. И злость.
На неё. На себя. На всё.
Отец приехал из рейса. Сказал: «Ты бледный. Ешь нормально». Я кивнул. Съел суп. Лёг спать.
Смотрел в потолок. Рука на животе. Там — пусто. А у неё — нет.
Я не знал, что делать. И никто не знал.
Я был омрачен.
Слово школьное, из литературы, но оно подходило. Темнота в голове. Тяжесть в груди. Я ходил на уроки, смотрел в доску, не видел ничего. Учителя вызывали к доске — я стоял, молчал. Получал двойки. Плевать.
Я потихоньку начал отдаляться от Феди.
Он замечал. Звал гулять — я отказывался. Звал к себе — я говорил, что занят. Он пытался шутить, разрядить обстановку. Я не смеялся. Он смотрел на меня с недоумением. Иногда — с обидой.
Я не мог вынести мысли, что стану отцом.
Не потому, что не хотел. А потому, что она не хотела. Не давала мне приблизиться. Отмахивалась. Говорила «оставь», «не надо», «Егор, прекрати». Я пытался убедить. Она уходила.
Я хотел ей доказать.
Доказать, что я не мальчик. Что могу быть мужчиной. Что отец из меня выйдет лучше, чем её бывший муж-лудоман. Что я не брошу. Что помогу. Что буду работать. Что мы справимся.
Но она не давала мне шанса.
Я приходил к её дому. Стоял под окнами. Смотрел на свет в спальне. Знал, что она там. Иногда — на стриме. Иногда — просто лежит. Живот ещё плоский. Но внутри — моё.
Я не звонил. Не писал. Стоял. Молчал.
Она не выходила.
Однажды Федя застал меня около подъезда.
— Егор? Ты чего тут?
— Проходил мимо, — сказал я.
— Пойдём зайдём? Мама дома.
— Нет, некогда.
Я ушёл. Федя смотрел мне вслед. Я чувствовал его взгляд спиной.
Я хотел ей доказать. Но не знал как. Денег нет. Работы нет. В Москву — через год. Ребёнок родится через восемь месяцев. Я буду в выпускном классе.
Что я могу ей дать? Только себя.
Она не брала.
Я сидел дома. Отец в рейсе. Телефон молчал. Я открывал её страницу. Dirtyfartinghole. Стрим. Она улыбалась. Гладила живот. Чат писал грязь.
Я смотрел. Член вставал. Я не трогал. Смотрел. Впитывал. Ненавидел. Хотел.
Потом выключал. Ложился на кровать. Смотрел в потолок.
Докажу. Не знаю как. Но докажу.
Прошло два месяца.
Октябрь сменился ноябрем. Дожди стали холодными. Я надевал куртку на молнии, капюшон натягивал низко. Ходил в школу. Молчал. Учителя уже не вызывали к доске — привыкли, что ответа не
Голая принцесса театральной "республики"