под столом она сняла туфлю, и ее босая ступня покоилась на колене мужчины с непринужденной, собственнической интимностью двух людей, которые давно перестали быть осторожными друг с другом. Это не был жест, свидетельствующий о новом знакомстве. Это был жест чего-то уже устоявшегося, привычного, удобного - чего-то, что продолжалось достаточно долго, чтобы выразить нежность.
Он посмотрел на мужчину рядом с собой.
Мужчина неторопливо листал фотографии, его большой палец двигался к следующему изображению с небрежным безразличием человека, возвращающегося к чему-то приятному. Он не поднимал глаз. У него не было для этого причин. Незнакомец рядом с ним в электричке был просто еще одним пальто, просто еще одним набором свернутых чертежей, просто еще одним лицом, направленным вдаль.
Поезд подъезжал к Кэрролл-стрит. Дэниел смотрел, как открываются двери. Он не двинулся с места. Он был не в состоянии пошевелиться. Что-то случилось с обычным механизмом его тела - автоматической последовательностью намерений и действий, которая помогает человеку прожить день, - и это произошло так внезапно и так окончательно, что он стоял, положив руку на ремень безопасности на голове, и в течение долгого и ужасного мгновения чувствовал, что, возможно, просто никогда не сможет этого сделать. двигайся снова. Что именно здесь он и останется: в этой машине, в этой толпе, в эту самую секунду, которая только что разрушила нечто, чему он еще не мог дать названия, потому что это было слишком велико, чтобы дать название, потому что это была не вещь, а целый мир, весь внутренний мир, в котором он жил одиннадцать лет, и оно исчезло, а он все еще стоял на том месте, где оно было, держа в руках ремень, держа в руках планы участка, удерживая лицо на месте таким сильным усилием воли, что это ощущалось физически.
Он вышел на углу Смит и 9-й улицы, на одну остановку позже.
Платформа была приподнята, и октябрьский ветер без всяких извинений дул с гавани, холодный, ровный и пахнущий рекой, и Дэниел прошел в дальний конец, где никого не было, прислонился спиной к перилам, посмотрел на город и почувствовал, как боль нахлынула с новой силой.
Все было именно так, как, по его представлениям, и должно было выглядеть обрушение конструкции изнутри - не взрывом, а последовательным разрушением, когда один несущий элемент поддается, а затем следующий, а затем и еще один, все здание рушится в порядке, который был почти логичным, почти медленным, каждое изменение конструкции вызывает следующее за ним. Он подумал о том, как она смеялась на той фотографии, и понял... что не видел этого смеха очень много недель, возможно, даже лет. И что он не замечал его отсутствия, потому что человек не замечает медленного исчезновения того, чего у него нет причин ожидать. Он вспомнил рынок в Болонье, то воскресное сентябрьское утро восемь лет назад, когда они проходили мимо прилавков с кожей, керамикой и старинными вещами. И Клэр, держащая заколку в обеих руках и говорящая: "Вот это, я хочу вот это", - с уверенностью, которая привела его в восторг, потому что она редко была уверена в мелочах. И они взяли его за четыре евро и он наблюдал, как она воткнула его в волосы прямо у прилавка, повернувшись к нему с непринужденной улыбкой. И продавец сказал что-то по-итальянски, отчего они оба рассмеялись, хотя ни один из них так и не понял услышанного до конца. В тот момент он любил ее так сильно, что это казалось опасным, примерно, как кажется опасной высота - не потому, что ты хочешь упасть, а потому, что внезапно осознаешь
Соседи.