воздухом, черепаховая заколка удерживала волосы точно так же, как на фотографии. Она поцеловала его в щеку и немного постояла с закрытыми глазами, вдыхая запах квартиры.
— Боже, - сказала она. Пахнет необыкновенно.
— Белые грибы, - сказал он. И бургундское, которое я прикупил.
Она улыбнулась, сбросила пальто и подошла к сковороде так близко, что он почувствовал, как от нее все еще исходит холод: - Сколько времени?
— Десять минут.
— Тогда успею переодеться. Проходя мимо, она сжала его руку - коротким, автоматическим жестом, обозначающим физическое прикосновение людей, которые прикасались уже друг к другу десять тысяч раз, - и исчезла в направлении спальни.
Он поставил перед ней на стол бокал вина, а сам вернулся к ризотто и продолжил помешивать его с тем ровным терпением, которое требовалось, и вообще ни о чем не думал в течение тех десяти минут, что ушли у него на приготовление.
Они ели за кухонным столом, как всегда по будням - без свечей, без формальностей, только еда, вино и особая непринужденность двух людей, которые уже давно перестали делать праздник из ужина. Клэр рассказала ему о трудной клиентке, женщине, которая за две недели трижды меняла свое описание желаемого и, казалось, искала что-то, чему не могла найти названия. Дэниел слушал, задавал вопросы и высказал замечание, которое рассмешило ее.
— Ты всегда так делаешь, - сказала она, с легким упреком указывая на него вилкой.
— Что делаю?
— Высказываешь именно ту точку зрения, которую я не рассматривала. Это раздражает.
— Тебя раздражает, что я помогаю?
— Меня раздражает, что ты всегда прав, - она взяла свой бокал с вином. Как и все в руках муж.
Он улыбнулся как раз в нужный момент: - Тогда постараюсь почаще ошибаться.
Она на мгновение взглянула на него через стол - всего лишь на мгновение, обычным взглядом женщины, смотрящей на своего мужа за ужином, - и что-то промелькнуло в выражении ее лица, чего он не смог понять и не стал допытываться.
— Это ризотто, - сказала она, - действительно исключительное.
— Все дело в карнароли (сорт риса для ризотто. Прим. пер.).
Она посмотрела на него с нежным раздражением женщины, которая уже слышала это раньше: - Ты и еще рис.
Он спросил, как прошел ее день, и внимательно выслушал каждое ее слово.
Она не заметила в нем ничего необычного. Он понял, что она не стала бы сама анализировать его поведение, если бы он сам не дал для этого повода, потому что она уже давно перестала наблюдать за ним с тем вниманием, когда ничто не ускользает от внимания наблюдающего. Для него это тоже была информация.
Когда она заснула, он еще целый час лежал рядом с ней в темноте, очень тихо, глядя в потолок.
Он не был опустошен. Или, скорее, он был опустошен, полностью и без остатка уже тогда, на продуваемой всеми ветрами бруклинской платформе, и он посмотрел на это прямо и позволил этому пройти через него, а затем, с огромным усилием и особой дисциплиной человека, который всегда знал разницу между тем, чтобы что-то чувствовать, и тем, чтобы быть уничтоженным этим чувством, - отложил его в сторону. Не подавляя его. Не отрицая его. Просто поместил это куда-то внутри себя, где его можно было бы удержать, не разрушая все, что находится рядом.
На смену этому чувству пришло нечто более спокойное и опасное: совершенная, ужасающая ясность. Как будто что-то, что долгое время было слегка не в фокусе - звук, который он не мог определить, форма, видневшаяся боковым зрением, - и все вдруг превратилось во что-то конкретное.
кемпинг