Он подумал об одиннадцати годах, когда она просыпалась по утрам. О том, как тяжело она лежала рядом с ним во сне, о том, как она, сама того не подозревая, стаскивала с него одеяло, о кофе, который она заварила слишком крепким и за что никогда не извинялась. О том, как она читала: полностью, с головой уходя в книгу. То, как она плакала над фильмами, которые уже видела и знала, что они снова заставят ее плакать. Особый звук поворачиваемого в замке ключа, который в течение одиннадцати лет был знаком того, что его день заканчивается чем-то хорошим.
Он подумал обо всем этом сразу, что обычно происходит не так, как работает мышление, но именно так работает горе: все приходит одновременно, весь перечень совместной жизни сразу же представляется для оценки, теперь, когда стало ясно, что какая-то ее часть всегда была ложной, и самая жестокая часть - это то, что они прожили вместе. часть того, что заставляло его сжимать перила за спиной до тех пор, пока не побелели костяшки пальцев, заключалась в том, что он пока не мог сказать, в какой именно части. Он не знал, что из этого было правдой, а что было дано ему как лекарство - нужная доза привязанности, нужная доза внимания, нужная доза женщины, которую, как ему казалось, он знал, - чтобы он оставался спокойным и ничего не подозревающим, пока она строила что-то совсем другое, в этом пространстве его доверие исчезло.
По другому пути проехал поезд, двигаясь в противоположном направлении. И эта мощь света и шума обрушился на него, как стена, а затем исчезла, а воцарившаяся тишина стала невыносимой.
Он простоял на платформе четыре минуты. Он знал это, потому что посмотрел на часы, когда приехал, и еще раз посмотрел, прежде чем спуститься по лестнице, с тем точным, слегка рассеянным вниманием к деталям, которое охватывает некоторых людей в момент после катастрофы, когда разум стремится ко всему измеримому, потому что все неизмеримое просто стало невыносимым.
Он не собирался плакать. Он понял это о себе в тот же миг, когда понял, что ему очень этого хочется, с такой безудержной полнотой горя, какой он не испытывал с тех пор, как умер его отец. Это клеточное, беспричинное опустошение, которое не имеет ничего общего с достоинством и полностью связано с любовью. Он не собирался плакать на платформе надземного метро в Бруклине в середине дня во вторник. Он не собирался делать этого ни на лестничной клетке, ни на улице, ни в офисе, ни где-либо еще, что не было бы полностью приватным, а поскольку в обозримом будущем ничего не будет полностью приватным, он, как он понимал, просто не собирался плакать вообще. Он отметил это как факт с той же спокойной деловитостью, с какой отмечал все остальное, и это стоило ему больше, чем все остальное, что он вообще сделает в этот день.
Затем он спустился по лестнице и направился в офис, перенес встречу на два часа, проработал до семи, а по дороге домой зашел в винный магазин за бургундским, о котором думал без особого повода, и начал готовить ужин.
Он готовил ризотто. Не быстрый вариант для буднего дня, а настоящий: тот, который требует тридцати минут терпеливого перемешивания и честно вознаграждает за терпение. Он начал готовить почти автоматически, отмеряя бульон и рис с мышечной памятью человека, который готовит так же естественно, как выпить стакан воды, то есть движениями на автомате для особого удобства процесса.
Клэр вошла в дверь в шесть пятьдесят, слегка раскрасневшаяся от холода, ее пальто пахло осенним
ЮЛЬКА, МАМОЧКА, И Я