в последний момент откинуть пластиковую петлю. Воздух ворвался в легкие с жадностью умирающего, и я выдохнул, чувствуя, как каждая клетка тела оживает. Рита лишь смеялась, её смех был острым и завораживающим.
Она снова ушла, оставив меня одного. Я сидел, заливаясь краской, ощущая, как тело предательски реагирует на пережитое: одеяло было приподнято, а член, наполненный желанием, твёрдо стоял, словно символ моей податливости.
Но Рита не собиралась останавливаться. Она вернулась, в руках у неё был кусок провода. Одним резким движением она хлестнула меня, словно плетью. Острая боль пронзила кожу, но вместо отторжения она лишь разожгла огонь внутри. Боль только добавила остроты ощущений, и я снова покорно принял этот удар. Рита, похоже, вошла в раж, её глаза горели, и она продолжала эту экзекуцию, словно смакуя каждый миг моей покорности.
Одеяло, до этого лишь небрежно прикрывавшее, теперь окончательно сползло на пол, обнажив моё тело, уже отмеченное тонкими красными полосами от проволочного удара. Рита продолжала хлестать, и каждый новый шрам, казалось, лишь глубже вписывался в мою кожу, оставляя кое-где мельчайшие кровавые подтёки. Я покорно терпел, наслаждаясь каждым хлестким ударом, не желая, чтобы эта мука прекращалась. На моих губах, кажется, заиграла какая-то странная, почти безумная улыбка, выдававшая моё извращённое удовольствие.
– Да ты тащишься! — воскликнула вдруг Рита, заметив неприкрытую реакцию моего тела, предательски вставший член. В её голосе смешались презрение и насмешка, холодное отвращение и какая-то звериная победа.
– Извращенец! — бросила она, и тут же, с нарочитой небрежностью, плюнула мне прямо в лицо.
Она резко развернулась и вышла из комнаты. Дверь захлопнулась с сухим стуком, и больше в эту ночь Рита не вернулась. Я долго лежал в темноте, не в силах уснуть, ощущая фантомные удары по коже и жжение на лице. Я метался между жгучим желанием и гложущим стыдом, не осмеливаясь подняться и пойти к ней, чтобы умолять продолжить эту сладкую, мучительную экзекуцию. Моё тело ныло от боли и требовало ещё, но разум, разбитый и покорённый, боялся нарушить эту странную тишину после бури.
Глава 2
На следующее утро Рита мастерски разыгрывала спектакль под названием «Ничего не произошло». Когда я вполз на кухню, она уже сидела у окна, окутанная паром от чашки чая. Её молчание было плотным, почти осязаемым — оно заполняло собой всё пространство между обшарпанным столом и почерневшей от времени плитой. Ни единого взгляда в мою сторону, ни малейшего жеста, который напомнил бы о ночном безумии. Она методично размешивала сахар, и звон ложечки о фарфор казался мне оглушительным, словно удары метронома, отсчитывающего секунды моего позора.
Я жевал вчерашние, окончательно зачерствевшие бутерброды, чувствуя, как кусок не лезет в горло. Моё тело под одеждой всё ещё горело, напоминая о каждом ударе и каждом прикосновении, но я покорно хранил тишину, боясь неловким словом разрушить этот хрупкий, болезненный мир.
Глядя на её тонкий профиль, я в очередной раз осознавал своё бесправие. Рита не была просто соседкой. То ли племянница, то ли какая-то иная протеже владелицы квартиры, она чувствовала себя здесь полновластной королевой, чьи прихоти не обсуждаются. Статус «своей» давал ей негласное право на всё. Моя комната — моё единственное убежище — даже не закрывалась на ключ; замок был давно сломан, а вставлять новый мне запретили под предлогом «сохранности антикварного полотна двери». Рита могла ворваться ко мне в любой момент, бесшумно и властно, как это случилось вчера. И самое жуткое было в том, что осознание этой беззащитности пугало меня гораздо меньше, чем возбуждало.
Когда я натягивал чистую рубашку, грубая ткань безжалостно обожгла свежие отметины на спине. Каждое движение отзывалось
Изнасилованная собакой