тупой, пульсирующей болью, которая, как ни странно, не тяготила, а словно заземляла меня. Это было моё тайное клеймо, скрытое под слоем хлопка — невидимая связь, о которой знали только мы двое. Я чувствовал себя меченым, принадлежащим этому дому и этой женщине больше, чем самому себе. Моя привычная, серая жизнь за порогом квартиры теперь казалась лишь блеклой декорацией, в то время как настоящая реальность — острая, пахнущая её духами и полиэтиленом — сосредоточилась здесь, в полумраке коммунального коридора.
Уже на пороге я рискнул бросить на неё последний взгляд. Рита по-прежнему не смотрела в мою сторону, но в её позе — в том, как она лениво откинулась на спинку стула, обнажив тонкое запястье, — сквозило торжествующее знание. Она чувствовала мой взгляд кожей, упиваясь моим замешательством.
— Иди уже, — бросила она, не оборачиваясь, и в этом коротком приказе было больше власти, чем в любой многочасовой нотации.
Я вышел на лестничную клетку, но сердце продолжало колотиться в ритме её шагов. Весь день мне предстояло прожить в томительном ожидании вечера, гадая, станет ли её вчерашний гнев милостью или же она придумает для своего «извращенца» новую, еще более изощренную кару.
Весь день я был лишь придатком к огромному жёлтому коробу за спиной — механизмом по доставке чужого комфорта в пластиковых контейнерах. Город расплывался перед глазами серой хмарью, но я почти не замечал дорог. Мой мир сузился до тактильных ощущений под дешёвой синтетикой форменной куртки.
Каждый шаг, каждый резкий поворот руля велосипеда или подъем по лестнице отдавались в спине жгучей, пульсирующей радостью. Лямки рюкзака безжалостно впивались ровно в те места, где провод оставил свои багровые росчерки. Боль была острой, честной, она прошивала меня насквозь, заставляя то тоскливо сжимать зубы, то ловить мимолётный, едва сдерживаемый стон. Это было моё тайное клеймо, скрытое от глаз спешащих мимо прохожих. Глядя на их заспанные, обыденные лица, я чувствовал себя шпионом в тылу врага. Они забирали свои пакеты с едой, бурчали дежурное «спасибо» и закрывали двери, даже не подозревая, что перед ними стоит человек, чьё тело всё ещё горит от прикосновений женщины, которая, возможно, хочет его уничтожить.
Я работал на автопилоте, механически сверяя адреса в приложении, но мысли мои бежали впереди меня, возвращаясь в ту тесную коммуналку. В ушах всё ещё стоял сухой шорох полиэтилена и ледяной смех Риты. Городской шум — лязг трамваев, крики чаек у набережной, гул машин — казался мне фальшивым, ненастоящим. Реальным было только это жжение между лопатками и липкое, тягучее ожидание вечера. Я считал минуты до конца смены, как осуждённый считает дни до казни, вот только я жаждал этого приговора больше, чем самой жизни. Поворачивая к дому, я чувствовал, как руки на руле начинают мелко дрожать. Страх мешался с восторгом, и я уже не знал, чего боюсь больше: того, что Рита продолжит свою игру, или того, что она решит сегодня меня проигнорировать.
Глава 3
Вернувшись домой, я обнаружил, что вечер перестал быть томным — к Рите пришли подруги. Две яркие, незнакомые фигуры, словно вынырнувшие из какой-то другой, более беззаботной реальности, уже оккупировали кухню. Аня, чьи рыжие волосы были собраны в тугую, непокорную косу, в синем шерстяном платье, казалась воплощением осеннего уюта. Марина же, напротив, была взрывом цвета: короткая юбка, оранжевый свитер, и хохот, такой заразительный, что казалось, сама её причёска-каре в такт этому смеху подпрыгивала на месте.
Они сидели, словно на сцене, окружённые клубами сигаретного дыма, который смешивался с ароматом дешёвых духов и чем-то неуловимо сладким — то ли фрукты, то ли пролитый алкоголь. Их
молоко