Я осторожно опустил мамочку на широкую родительскую кровать — ту самую, где когда-то она отдавалась отцу, а теперь, в этот судьбоносный вечер, должна была стать нашим общим алтарём любви. Матрас мягко прогнулся под её весом, простыни уже пахли знакомым, родным ароматом — лёгким цветочным мылом, теплом её тела и той едва уловимой сладкой нотой, которая всегда сводила меня с ума. Я стоял над ней, тяжело дыша, не в силах отвести взгляд. Её тело было ещё прекраснее, чем в моих самых смелых воспоминаниях и фантазиях.
Мамочка лежала на спине, слегка приподнявшись на локтях, с растрёпанными светлыми локонами, которые разметались по подушке золотистым водопадом. Платье уже валялось на полу у кровати, а тоненькие чёрные стринги — единственная преграда — едва прикрывали её сокровенное. Грудь её тяжело вздымалась: большие, спелые, тяжёлые полушария с тёмно-розовыми, уже твёрдыми сосками, которые так и манили к себе. Они слегка покачивались при каждом вдохе, полные и упругие, с нежной сеточкой голубых венок под тонкой кожей. Ниже — мягкий, женственный животик с лёгкой складочкой, которую я так любил целовать в мечтах, и широкие, роскошные бёдра, которые расходились в стороны, открывая мне вид на её лоно. Тонкая полоска ткани стрингов врезалась между пухлых, гладко выбритых половых губок, уже заметно набухших и влажных. Я видел, как ткань потемнела от её соков — она уже текла для меня, моя любимая мамочка.
— Милый... сыночек мой... — прошептала она хрипловатым, дрожащим от волнения голосом, протягивая ко мне руки. Её большие голубые глаза блестели — в них была смесь любви, стыда, желания и той самой материнской нежности, которая теперь переросла во что-то запретное, жаркое, всепоглощающее. — Я так долго ждала тебя... Так боялась, что это сон. Обними меня крепче, не отпускай...
Я не ответил словами. Просто рухнул на колени у края кровати, обхватил её бёдра сильными руками и прижался лицом к её животу, целуя каждый сантиметр тёплой кожи. Мои губы скользили вверх, оставляя влажный след — к ложбинке между грудями, к соску. Я взял его в рот целиком, жадно посасывая, обводя языком тугой бугорок, покусывая зубами. Мамочка выгнулась дугой, застонав громко, по-настоящему:
— А-а-ах... Родной мой... Как же хорошо... Соси сильнее, сыночка... Мамочка так соскучилась по твоим губам...
Её пальцы запутались в моих волосах, прижимая меня ближе. Я перешёл ко второй груди, лаская её ладонью, сжимая тяжёлую плоть так, чтобы она вытекала между пальцами. Моя вторая рука уже спустилась ниже — по гладкому бедру, по внутренней стороне, к той самой тонкой полоске стрингов. Я оттянул ткань в сторону и наконец прикоснулся к её киске пальцами. Боже, какая она была горячая, мокрая, распухшая! Малые губки разошлись под моими пальцами, как лепестки цветка, а клитор — твёрдый, пульсирующий — выскочил навстречу. Я провёл по нему двумя пальцами, размазывая её густые, вязкие соки, и мамочка задрожала всем телом.
— О-о-о... Сыночка... Ты такой смелый... Такой большой уже... — Она приподняла бёдра, помогая мне стянуть стринги вниз по ногам. Я отбросил их в сторону и раздвинул её колени шире, открывая себя полностью. Её пизда была совершенством — пухлая, сочная, с ярко-розовыми внутренними губками, которые блестели от влаги. Из отверстия уже стекала тонкая прозрачная ниточка, капая на простыню. Запах — сладкий, мускусный, родной — ударил мне в голову сильнее любого вина.
Я не выдержал. Наклонился и прижался ртом прямо к её лону. Язык мой ворвался внутрь, облизывая стенки, выпивая её соки жадно, как изголодавшийся. Мамочка закричала — не стоном, а настоящим криком удовольствия:
Семейка