столом делала. А потом в кладовке... Ну, ты понял. А ты ей ноги лижешь...
– Заткнись, – сказал я. Голос мой охрип. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, а в ушах зашумело.
– А что? – Громов даже не заметил моего состояния, а может, наоборот, наслаждался. – Полижи ей лучше между ног. Куда её трахали. Ты же целовать любишь, раб.
Он засмеялся. Рыжий заржал как конь. Длинный присвистнул. Колян сплюнул.
Я не помню, как ударил. Рука сама сжалась в кулак и пошла вперёд. Костяшки встретились с Громовым. Он пошатнулся, схватился за лицо.
– Не смей говорить про Катю, – прорычал я. – Никогда. Слышишь?!
Громов выпрямился. Глаза его стали злыми, холодными.
– Ну, ботаник, сам напросился.
И он ударил. Я не умел драться. Мама учила меня решать конфликты словами. Но здесь не было ни женщин, ни слов. Был только я, моя злость и его кулаки.
Я бросился на него сам, молотя руками куда попало. Началась потасовка – быстрая, грязная, без правил. Мы покатились по земле. Кто-то из дружков попытался вмешаться, но Громов рявкнул «не лезьте», и они отступили.
Через несколько минут – которые показались вечностью – я тяжело дышал, с разбитой губой и заплывающим глазом. Громов замер, поняв, что я не отступлю.
– Всё, – сказал он, отворачиваясь. – Приехали.
Он ушёл, не оглядываясь. Дружки потянулись за ним. Я остался лежать на земле, собирая себя в кучу. Но в груди, под болью, пульсировала странная гордость. Я ударил первым. Никто в колледже не смел бить Громова. А я – ударил.
Я попытался встать. И тут услышал топот. И голоса.
– Артём! Боже, что с тобой?
Катя. Она опустилась рядом на корточки, положила руку мне на плечо. Рядом замерли Ленка, Соня, Даша.
– Кто? – спросила Ленка. Голос её звенел от злости.
– Громов... – прохрипел я. – Я ударил его. Он сказал про тебя, Катя. Неправду. Я не мог... Я ударил.
Катя посмотрела на меня долгим взглядом. Я ожидал, что она рассердится. Что скажет: ты не имел права, ты наша вещь. Но она молчала.
– Что он сказал?
– Неважно, – я опустил голову. – Это неправда.
– Что он сказал? – повторила она тихо, но настойчиво.
Я повторил слова Громова. Катя побелела. Ленка выругалась. Соня обхватила голову руками. Даша просто сжала кулаки.
– Сволочь, – выдохнула Катя. – Какая же сволочь. И ты за это ударил его?
Я кивнул.
– И разбил ему нос?
– Да.
Она встала. Подошла к кучке зевак – человек пять, с нашего и параллельного курсов. Катя посмотрела на них так, что они попятились.
– Расходитесь, – сказала она спокойно. – И разнесите всем. Громов – трепло и козёл. А этот парень, – она мотнула головой в мою сторону, – он настоящий. Поняли?
Зеваки закивали и растворились. Потом девчонки подхватили меня под руки. В туалете на первом этаже меня усадили на подоконник. Соня принесла вату и перекись из медпункта. Ленка мочила бумажные полотенца холодной водой и прикладывала к моим ссадинам. Даша молча стояла рядом и смотрела.
Катя не промолвила ни слова. Она ждала, пока они обработают меня, а потом отодвинула их в сторону. Взяла влажное полотенце и сама, осторожно, вытерла мне лицо. Пальцы у неё были тёплые и чуть дрожали.
– Слушай меня, Артём, – сказала она, убирая полотенце. – Ты – дурак. Ты полез в драку без нас. Ты рисковал собой. Ты наша собственность, и мы не хотим, чтобы ты пострадал. Я опустил голову.
– Но ты ударил его за меня, – продолжила она тише. – За
Горячая Директриса