Её изящное тело было соткано из лунного света и голода — молочно-белая кожа, почти прозрачная в полумраке комнаты, обтягивала хрупкий каркас рёбер, каждый из которых можно было пересчитать пальцами. Нижние уровни не прощают слабых, но она выжила. Сохранив эту болезненную, острую красоту — стройную, как лезвие, худую до звона в суставах.
И сейчас это белое, почти фосфоресцирующее тело судорожно извивалось в объятиях мужчины, который казался вырезанным из ночи. Его атлетическая фигура возвышалась над ней монолитом, мышцы перекатывались под гладкой чёрной кожей, блестящей от пота в тусклом свете дешёвого неона. Контраст был непристойным, первобытным — абсолютная тьма, сжимающая в тисках безупречную бледность.
Громадный чёрный таран, лоснящийся от их смешанных соков, раз за разом входил в неё до самого упора, растягивая маленькое, до предела распахнутое лоно, которое принимало его жадно, как рана принимает нож. Каждый толчок отдавался в позвоночнике вспышкой — на грани острой, изощрённой муки и невесомого блаженства. Ей было больно. Ей было так хорошо, что хотелось кричать в голос. Она кусала собственное запястье, чтобы не разбудить весь квартал, и на белой коже оставались розовые, быстро алеющие следы зубов.
Она не просто занималась любовью — она отдавалась, в последний раз стараясь насладиться своей аккуратной, тесной, девственной плотью.
Завтра на рассвете она уходила в армию. Кет прекрасно понимала: после пятнадцатилетнего сурового контракта её вагина, подвергшаяся нечеловеческим нагрузкам, уже никогда не вернётся в прежнее состояние.
Поэтому сейчас она вцепилась в широкую спину своего эбонитового самца, царапая её короткими ногтями, и насаживалась на его ствол с голодом человека, который хочет прожить всю оставшуюся жизнь за одну ночь. Стройные, почти прозрачные ноги обвили его талию, пятки давили на поясницу, заставляя глубже, ещё глубже — туда, где боль перестаёт быть болью и становится единственным доказательством того, что она всё ещё остается собой. Он брал её грубо, ритмично, как машина. Но в его хриплом дыхании было что-то почти нежное — может быть, он тоже чувствовал привкус конца. А может, просто понимал, что её стройное, полуголодное тело, пахнущее дешёвым мылом и смертью, хочет сейчас только одного — забыться. И она забывалась. Бесстыдно. Отчаянно. С каждым толчком приближаясь к рассвету, который никогда не хотела встречать. Её извивающаяся тень на стене казалась последним танцем — танцем той, кто уже подписал себе приговор, и решила уйти красиво.
Федерация уже не один десяток лет, изнемогая от колоссальных потерь и урезая все гражданские и социальные программы, вела тотальную, изнурительную войну с Чужими. Мужчины призывались на фронт в обязательном порядке в 18 лет, но срок их службы ограничивался пятью годами. Для женщин же служба была сугубо добровольной — и попасть в ряды Вооружённых Сил могли только самые одарённые, выносливые и упорные. Но, как и мобилизованные мужчины, обычные люди занимали в армии лишь технические, обслуживающие должности.
В прямом, жестоком боестолкновении с Чужими победить могли только генномодифицированные мутанты. Эти суперсолдаты представляли собой живые горы мускулов высотой более четырёх метров, обладающие нечеловеческой силой, яростью, скоростью и выносливостью. Сотворённые когда-то человеческим гением для защиты вымирающей расы, эти монстры могли иметь потомство, но генетический код выдавал только мальчиков. Созданные исключительно для аннигиляции врага, короткоживущие солдаты не имели семей, привязанностей и концепции брака.
Для их непрерывного воспроизводства армия нанимала молодых восемнадцатилетних девушек. На огромные подъемные деньги по такому контракту средняя человеческая семья получала гарантированную возможность не умереть от голода в нищих земных трущобах. Отслужившие полные 15 лет женщины получали астрономическую пожизненную пенсию и массу государственных льгот.
Естественно, конкурс был колоссальным, и большая часть соискательниц безжалостно отсеивалась жёсткой приёмной комиссией.
Химера