и его взгляд задержался на моих губах дольше, чем нужно.
Повисла пауза. Но не неловкая — та, в которой воздух становится густым, почти осязаемым, а тишина звенит от напряжения. Я услышала, как птицы затихли где-то в кронах. Только наше дыхание — ровное пока, но уже сбивающееся.
— В парке сейчас мало кто ходит, — негромко сказала Ката. — Все на перемене в столовой или в коридорах.
Я огляделась. Деревья, кусты, живая изгородь. Дорожка пуста. Ни души. Только мы трое и эти старые дубы, которые, казалось, смотрели на нас свысока, равнодушно.
— Минут двадцать у нас есть, — добавила я, чувствуя, как внутри разгорается знакомое, щекочущее предвкушение.
Хосе не ответил. Просто подвинулся ближе — чуть-чуть, так что его бедро прижалось к моему. Тёплое, твёрдое. Моё тело отреагировало мгновенно: мурашки побежали по спине, соски затвердели, и я машинально повела плечами, поправляя футболку.
— Тогда не будем терять время, — сказала я, вставая.
На секунду мелькнуло другое: беседка в московском саду, Дмитрий, его очки на переносице, и «Сон в летнюю ночь» на английском, который он читал вслух, а я сидела на коленях, вбирая его член в рот, боясь, что отец или Мишель нас застукают.
Мои ноги слегка дрожали — не от страха, от ожидания. Я взяла Хосе за руку, его ладонь была горячей, сухой, пальцы сжались вокруг моих, и он позволил увести себя за скамейку, в тень большого дуба, где нас почти не было видно с главной аллеи. Трава здесь была мягче, влажнее, и пахло землёй сильнее.
Мы подложили под колени свои пакеты с тетрадками — чтобы не испачкать джинсы от травы. Ката опустилась на колени первой, её профиль был сосредоточенным, с лёгкой усмешкой в уголке губ. Волосы упали на лицо, она не поправила. Её глаза блестели.
Трава упруго пружинила под пакетом, холодок от земли проникал сквозь полиэтилен, джинсы, к коленям, но я почти не чувствовала его — только жар внизу живота, который разгорался всё сильнее, становясь плотным, тягучим, почти болезненным. Сердце колотилось где-то у горла, и я слышала его удары в висках — тук-тук, тук-тук. В ушах шумело.
Мы смотрели снизу вверх на Хосе, на его джинсы, на член, который уже начал твердеть, приподнимая ткань. Он прислонился спиной к шершавому стволу, тяжело дыша. Кора была грубой, я видела, как он чуть поморщился, когда прижался к ней, но тут же расслабился. Его рука дрожала, когда он расстёгивал джинсы. Пуговица поддалась с глухим щелчком, который в тишине парка показался оглушительным. Молния заскрежетала — металлический звук, от которого у меня мурашки побежали по спине. Член выпрыгнул из теснины джинсов, и я увидела его — ещё не полностью твёрдый, но уже набухающий, с розовой головкой, блестящей от капельки влаги, которая выступила на самом кончике.
Пахло от него острее, чем от одежды — тем самым мужским, терпким, сладковатым, от чего у меня пересохло в горле, закружилась голова. Этот запах вперемешку с запахом влажной земли, прелых листьев, Катиных цветочных духов и моего собственного возбуждения, которое уже пропитало ткань джинсов, создавал коктейль, от которого я чувствовала себя пьяной.
Я взяла головку в рот. Первое прикосновение — кожа горячая, гладкая, как атлас, но с лёгкой шероховатостью, которую я чувствовала языком. Вкус был живым, густым, тёплым — тем самым, от которого внутри всё переворачивается. Я зажмурилась на секунду, вбирая это ощущение, запоминая его. Потом открыла глаза.
Я обвела головку языком по кругу — медленно, чувствуя, как под языком пульсирует жилка, как набухает головка, становясь твёрже. Мои губы плотно обхватывали её, создавая вакуум. Я сжимала щёки,
Играем в свадьбу