Вкус во рту был густым, тёплым, с лёгкой горчинкой и ореховым оттенком. Я провела языком по нёбу, по внутренней стороне щёк, собирая остатки, проглотила. Кожа на лице стягивалась там, где засохла сперма — на щеке, на подбородке, у уха. Пахло от нас троих — остро, терпко, по-животному, и этот запах смешивался с запахом травы, земли, дуба.
Я смотрела на Кату, на её блестящие губы, на довольную, чуть пьяную улыбку, и чувствовала, как внутри ещё пульсирует, как влага между ног стала тёплой, обильной, пропитала джинсы. Мои колени болели — от долгого стояния на твёрдых пакетах, но боль была приятной, напоминающей о том, что только что произошло.
Хосе открыл глаза, посмотрел на нас сверху вниз, и в его взгляде было обожание, смешанное с восхищением.
— Вы... сумасшедшие, — прошептал он, но с такой теплотой, что я почувствовала, как улыбка расползается по моему лицу.
Я открыла рот, чтобы ответить — может, пошутить, может, спросить, как он себя чувствует, — но в этот момент с главной аллеи раздался резкий, рассерженный голос, который разрубил тишину парка, как нож:
— Какого чёрта здесь происходит?!
Моё сердце — и так колотившееся где-то в горле — пропустило удар, потом забилось с бешеной, испуганной силой, отдаваясь в висках, в груди, в пальцах. Кровь отхлынула от лица, и я почувствовала, как щёки сначала побелели, а потом залились краской. Я узнала этот голос.
Мистер Уилсон.
Мой преподаватель по семинару. С которым я спорила о постмодернизме, с которым перешучивалась в коридоре, чьи лекции слушала с открытым ртом — не из-за любви к литературе, а из-за его манеры подавать материал, из-за его чёрного юмора и странной, неловкой привлекательности. И вот он стоит на дорожке, в двадцати шагах от нас, сжимая папку с бумагами так, что костяшки побелели.
Я видела его всего на секунду — потом опустила глаза, не в силах смотреть. Но эта секунда запечатлелась в мозгу, как фотография: его лицо красное — от гнева или смущения? Очки блеснули на солнце, глаза за стёклами казались огромными, растерянными, испуганными. Он стоял, не двигаясь, словно прирос к земле, ошарашенный.
Я замерла. Тело одеревенело, мышцы свело судорогой. В голове — пустота, только белый шум. Потом мысль, острая, как игла: «Пакет. На коленях. Я стою на коленях. Моё лицо... Мои губы... Он видел? Он видел всё? Видел, как я облизывала член Хосе? Как Ката ловила ртом его сперму?»
Внутри всё сжалось — от стыда и страха. Секунду назад я была хозяйкой положения, богиней, которой поклонялись. А теперь — провинившаяся школьница, которую застукали с сигаретой за гаражами. Или хуже. Гораздо хуже.
Рядом Ката вздрогнула, но не издала ни звука. Я почувствовала, как её плечо коснулось моего — она искала опору. Хосе замер, как изваяние. Я слышала, как он торопливо застегнул джинсы — как дрожат его пальцы, как молния не попадает в замок, как он чертыхается шепотом, матом по-испански. Потом замер и он.
Тишина. Только птицы запели снова — как ни в чём не бывало.
Уилсон сделал шаг вперёд, потом другой. Гравий захрустел под его туфлями — каждый шаг отдавался в моём позвоночнике.
— Инесса! Ката! Вы что творите? — голос его сорвался на фальцет, высокий, почти истеричный.
— Такое вытворять в нашем колледже! — он перевёл дыхание, потом взглянул на Хосе. — Вы с какого отделения?
— Бизнес-факультет, сэр, — тихо ответил Хосе, не поднимая глаз. Его голос дрожал.
— Вы не с нашего отделения, — сказал Уилсон, стараясь говорить ровно, но я слышала, как дрожит его голос. — Поэтому идите. А
Записки пъяного Мачо