шепчет она, наклоняясь ближе, так что её губы касаются моих. — Кончи в свою маму, Коленька».
Слово разрывает последнюю стену. Я взрываюсь внутри неё — глубоко, сильно, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, принимая каждую каплю. Она стонет в мой рот, целуя меня, и я чувствую, как её собственный оргазм накатывает волной — её бёдра дрожат, пальцы впиваются в мои плечи, и она замирает на мгновение, прежде чем обмякнуть на мне.
Мы лежим — переплетённые, потные, дышащие в унисон. Факел догорает, отбрасывая длинные тени на стены, и я смотрю в потолок, чувствуя, как два тела прижимаются ко мне — тёплые, живые, мои.
Где-то на краю сознания маска шепчет: «Хорошо. Ты насытил плоть. Но дух всё ещё голоден».
Я закрываю глаза. Потом.
Тишина длится минуту, может, две. Потом я слышу шёпот — не наш. Он идёт со стороны входа, где сидят Ви и Кейтлин. Я поворачиваю голову — и вижу их силуэты в проёме. Они смотрят на нас. Ви сидит, прислонившись спиной к стене, и её глаза — широко открытые, тёмные, блестящие в отблесках факела — устремлены на нас. Кейтлин стоит рядом, её рука сжимает лук, но не для боя — костяшки побелели, и я вижу, как напряжены её плечи.
Они смотрели. Нюблюдали наше представление. Наше единение.
Воздух застывает. Я чувствую, как Настя замирает рядом со мной, как Алёна напрягается, прижимаясь ближе. Но ни одна из нас не делает движения, чтобы прикрыться. Потому что во взгляде Ви — не осуждение. Не отвращение. Голод. Такой же, как был в нас минуту назад.
«Ви... — голос Кейтлин срывается, но в нём нет злости. Только удивление. — Ты... ты смотришь на них».
Ви не отвечает. Она поднимается — медленно, как будто тело не слушается её. Трещина на щите поймала свет, блеснула, но она не смотрит на него. Она смотрит на нас — на меня, на Алёну, на Настю, всё ещё переплетённых, всё ещё влажных.
«Я никогда... — её голос низкий, хриплый, и она сглатывает, прежде чем продолжить. — Я никогда не видела ничего красивее».
Кейтлин делает шаг вперёд, и я вижу, как её рука тянется к Ви, но замирает в воздухе. «Ви, мы не должны...»
«Почему?» — Ви поворачивается к ней, и в её глазах — вызов. «Почему мы не должны? Они делают то, что хотят. То, что чувствуют. А мы... мы прячемся в темноте и притворяемся, что не хотим того же».
Тишина. Кейтлин смотрит на неё — долго, напряжённо, и я вижу, как её сопротивление тает, как снег на солнце. Она опускает лук, прислоняет к стене. И делает шаг к Ви.
«Ты права, — шепчет она, и в голосе — сдача. — Я тоже хочу. Тебя. Здесь. Сейчас».
Я смотрю, как они сближаются — две фигуры в тени, освещённые лишь краешком факельного света. Ви выше, шире в плечах, с грубыми чертами и мозолистыми руками. Кейтлин — тонкая, гибкая, с аристократичными чертами, которые сейчас смягчены желанием. Ви протягивает руку, касается щеки Кейтлин — грубо, почти больно, но та прижимается к ладони, как кошка.
«Я хочу, чтобы ты трахнула меня, — говорит Ви, и её голос — приказ. — Сильно. Как ты умеешь».
Кейтлин усмехается — криво, голодно. «Я думала, ты не спросишь».
Они целуются — жадно, грубо, и я слышу, как зубы стучат о зубы. Руки Ви уже под курткой Кейтлин, срывают ремни, расстёгивают пряжки. Кейтлин стягивает с неё штаны, и Ви остаётся в одной тунике, её мощные бёдра обнажены, и я вижу, как блестит влага между ними.
Рампа. Часть 8.