улыбкой. — Я только что оставила рюкзак на диване… как обычно, завтрак?
Я усмехнулся, схватил её за талию и резко притянул к себе, усадив верхом на грудь.
— Доброе утро, моя маленькая похотливая блядёжка… — прорычал я, проводя ладонями по её бёдрам.
— Если честно, я только что проснулся с мыслями о двух вкусных, упругих сиськах одной очень непослушной девчонки… и о том, как сильно хочу их пососать.
Лана прикусила губу, слегка покраснела, но в глазах вспыхнул явный интерес.
— Ты такой извращенец папуля — хихикнула она.
Не отводя взгляда, она медленно расстегнула верхние пуговицы блузки, оттянула ткань в стороны и наклонилась, подставляя мне свои маленькие, но идеально упругие груди с уже твёрдыми сосками. Я жадно обхватил губами один из них, сильно засосал и начал играть языком, слегка покусывая. Лана тихо застонала, выгнула спину и прижалась сильнее, теребя второй сосок пальцами.
— Ммм… вот так, папочка… соси сильнее, — прошептала она хрипловато.
Я шлёпнул её по упругой попке и с довольной ухмылкой сказал:
— Чёрт, какая же ты вкусная… Ладно, как обычно, плюс баранью отбивную. Буду через двадцать минут.
Лана, как всегда, была быстрый и профессиональной. Завтрак появился передо мной горячим и аппетитным. Однако в ней чувствовалось что-то необычное, чего я не мог сразу понять. Только за вторым чайником меня наконец осенило. Мы спокойно болтали, и я вдруг заметил её глаза. Они были ярче обычного — глубокого, сияющего голубого цвета, словно внутри горел маленький огонёк. Вернувшись в школу, я почистил зубы, выкурил сигарету и направился в мастерскую. Лу предупредила, что начинать работу можно только в восемь, поэтому я нетерпеливо возился с инструментами. Осмотрев газонокосилку, понял, что лезвия сильно затупились и износились.
«Надо будет спросить у Лу, как здесь принято их менять», — подумал я и пошёл к главному входу.
Не успел я подняться по широким ступеням, как вдруг раздался громкий треск и за ним — душераздирающий женский крик.
Я преодолел оставшиеся ступени за несколько широких шагов, и кровь мгновенно застыла в жилах. Посреди приёмной, перегнувшись через стойку регистрации, лежала девушка. Её платье было задрано до самой талии, а тонкие трусики-стринги совершенно не защищали от ударов. Преподобная мать с искажённым лицом снова высоко подняла трость и с резким свистом опустила её на уже покрытые багровыми полосами ягодицы. Раздался оглушительный удар и отчаянный, надрывный крик. Две другие девушки стояли рядом, обнявшись и громко рыдая, — явно ожидая своей очереди. Таня замерла за стойкой, широко раскрыв глаза от ужаса. «УДАР!» Новый вопль разорвал воздух. Женщина замахнулась в третий раз, но внезапно пошатнулась. Трость выскользнула из её пальцев и со стуком упала на пол. Она тяжело дышала, лицо было мертвенно-бледным. Я быстро шагнул вперёд и подхватил её под руку.
— Пожалуйста, преподобная мать… позвольте мне, — мягко, но твёрдо сказал я. — Я не могу смотреть, как вы себя так мучаете.
Она почти не сопротивлялась, когда я проводил её в кабинет и усадил в кресло. Следом за нами вошли две монахини, одна из которых сразу схватила телефон, вызывая скорую.
Медсестра, тяжело дыша, прохрипела из-за спины:
— По шесть ударов каждой… этим отродьям дьявола, мистер Эванс.
Я тихо вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и вернулся в приёмную. Поднял с пола трость. Девушка, которую начали пороть первой, была Лизой — дочерью Терри и Джен. Рядом, обнявшись и дрожа, стояли её сестра Бев и ещё одна девочка, явно ожидавшая своей очереди. Я понимал, что сильно рискую работой, но отступать было поздно. Заметив на столе Тани тяжёлую кожаную бухгалтерскую книгу, я оттащил её в угол комнаты.
Второй урок любви для Марины