Лес поредел, и впереди показались костры лагеря — тусклые, приглушённые, спрятанные от вражеских глаз в лощине между двумя холмами, где высокая трава и кусты ольшаника создавали естественное укрытие. Рыжий остановился, поднял руку, и вся группа замерла — даже дыхание, казалось, остановилось, слилось с шумом ветра и стрекотом ночных насекомых. Он прислушивался — к лесу, к далёким крикам, к тишине, которая стояла за их спинами, и Татьяна видела, как напряжены его плечи под брезентовой курткой, как пальцы сжимают автомат, готовые в любой момент вскинуть его и открыть огонь.
— Чисто, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, устало. — За мной, по одному, не отсвечивать.
Они спустились в лощину, и лагерь принял их — тёплым светом костров, запахом дыма и каши, тихими голосами партизан, которые сидели у огня, чистили оружие, перематывали портянки. Кто-то поднял голову, кивнул Рыжему, кто-то уставился на Елену — на её разорванное платье, на разбитую губу, на подбитый глаз, который уже начал заплывать тёмно-фиолетовым синяком. Елена шла, высоко подняв голову, не пряча лица, и только руки её дрожали, сжатые в кулаки, да пальцы мелко тряслись, выдавая то, что она пыталась скрыть за гордой осанкой.
Татьяна подвела её к костру, усадила на бревно, и на мгновение ей показалось, что она снова в своём медпункте, что вокруг неё пациенты, что война — это просто очередной вызов, который можно преодолеть, если делать своё дело. Она взяла Елену за подбородок, повернула лицо к свету, и пальцы её, привыкшие к таким осмотрам, нащупали ссадины, припухлости, кровоподтёки.
— Смотри на меня, — сказала она тихо, и голос её, ровный, спокойный, врачебный, заставил Елену поднять глаза. — Губу зашьём, синяк пройдёт. Ребра целы? Дышать не больно?
— Больно, — ответила Елена, и голос её дрогнул, но не сломался. — Но не перелом. Просто ушиб. Он бил кулаком — в лицо, в грудь. Хотел, чтобы я покорилась, как та, другая.
Она кивнула в сторону темноты, где стояли палатки, и Татьяна поняла, что Елена говорит о той женщине, которую немцы держали в школе, — о той, что сломалась на второй день и теперь ходила за ними, как тень, делала всё, что прикажут, лишь бы не били.
— Ты не сломалась, — сказала Татьяна, и в голосе её прозвучала гордость — за подругу, за себя, за всех женщин, которые отказывались становиться вещами. — Ты выдержала. Ты здесь.
Елена посмотрела на неё, и в глазах её, сухих, воспалённых, мелькнуло что-то тёплое — благодарность, смешанная с удивлением, словно она только сейчас поняла, что действительно выжила, что сын её жив, что лес вокруг неё не вражеский, а свой, спасительный.
— Спасибо, — сказала она тихо, и это слово прозвучало как молитва. — Спасибо тебе и Варе. Если бы не вы...
— Не надо, — оборвала её Татьяна, сжимая руку подруги. — Мы свои. Мы друг за друга. Так теперь будет.
Она достала из сумки бинт, оторвала кусок, смочила водой из фляги и начала аккуратно промывать разбитую губу Елены, чувствуя, как под пальцами пульсирует тёплая кровь, как вздрагивает подруга от прикосновения, и как где-то внутри, в самой глубине, зарождается странное, почти забытое чувство — чувство нужности, чувство своей силы, которое она не испытывала с того самого дня, когда Вернер впервые вошёл в её дом. Она снова была врачом. Она снова была той, кто лечит, кто спасает, кто держит в руках чужую боль и превращает её в надежду.
Варя стояла в стороне, прислонившись спиной к стволу сосны, и смотрела на
По объявлению - 2