в живот, и думала о том, что сейчас всё кончится — что пуля войдет в неё, разорвёт внутренности, и она упадёт лицом в болотную жижу, захлебнётся чёрной водой, и никто никогда не узнает, где её могила.
Варя стояла рядом, с винтовкой, замершей на полпути к плечу, и Татьяна видела, как дрожит её подбородок, как мелко трясутся руки, не в силах поднять оружие — потому что стоило ей дёрнуться, и автоматчик выстрелил бы первым, прошив её тело очередью, прежде чем она успела бы нажать на спуск.
Тишина повисла над болотом — только комары звенели в ушах, да где-то вдали ухал филин, тревожно, предупреждающе. Татьяна смотрела в дуло винтовки и ждала выстрела, считая секунды, которые остались ей жить — одну, две, три — и на счёте «четыре» она услышала голос, который заставил её сердце сначала остановиться, а потом забиться с утроенной силой.
— Татьяна? Варя? — голос доносился откуда-то сзади, из-за кустов, и был он таким родным, таким неожиданным, что Татьяна не сразу поверила своим ушам — обернулась, и увидела, как из зарослей малины выбирается рыжий командир, с автоматом в руках, с той самой ленивой улыбкой, которую она запомнила ещё в первую ночь в лагере.
Немцы обернулись на голос, и в ту же секунду из кустов ударили выстрелы — короткие, сухие, хлёсткие, как удары кнута. Первый солдат, целившийся в Колю, дёрнулся, выронил винтовку, схватился за грудь и начал медленно оседать в болотную жижу, и вода вокруг него стала тёмной, красной, густой. Второй успел развернуться, вскинуть автомат, но очередь срезала его — пуля ударила в горло, и он захрипел, заваливаясь на спину, глядя в небо стеклянными глазами.
Из кустов вышли трое партизан — рыжий, чернявый Петька и ещё один, которого Татьяна не знала, с обветренным лицом и седой прядью в тёмных волосах. Рыжий шагнул к Татьяне, подхватил её за локоть, выдернул из болотной жижи на сухое место, и в глазах его горел тот самый огонь, который она видела в нём в первую ночь — опасный, дикий, но сейчас — с оттенком облегчения.
— Живы, — сказал он коротко, и в голосе его звенела сталь, приправленная усталостью. — Успели, значит.
Татьяна смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как дрожат ноги, как мелко трясутся руки, и вдруг, неожиданно для самой себя, рассмеялась — негромко, хрипло, безрадостно, тем смехом, который приходит, когда отпускает страх, когда понимаешь, что миг назад ты был в шаге от смерти, а теперь стоишь, целый, и смотришь, как кровь немецких солдат впитывается в болотную жижу.
— Успели, — повторила она, и голос её дрогнул.
Рядом с ней Варя опустила винтовку, прислонилась к дереву и закрыла глаза. Пальцы её, всё ещё сжимавшие оружие, мелко дрожали, и она дышала глубоко, рвано, как человек, который только что пробежал марафон — или только что вернулся с того света.
— Рыжий, — выдохнула она наконец, открывая глаза. — Как ты нас нашёл?
— Шум услышал, — он кивнул в сторону школы, откуда всё ещё доносились крики и редкие выстрелы. — Когда вы там пальбу устроили, я уже возвращался. Услышал — и понял, что это вы, дуры набитые, полезли немцев дразнить.
Он говорил грубо, почти зло, но в этой злости Татьяна слышала то, чего не было в словах — заботу, жёсткую, невысказанную, мужскую.
— Елену спасли, — сказала она тихо. — Она с нами.
Рыжий перевёл взгляд на Елену, стоявшую в стороне, прижимающую разорванный ворот к груди, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на сострадание — на секунду, прежде чем лицо
Укрощение звезды Глава первая