мать. Винтовка висела у неё на плече, и пальцы её, здоровой руки, всё ещё сжимали ремень, готовые в любой момент сбросить оружие и вскинуть его к плечу. Она смотрела, как мать обрабатывает рану Елены, как ловко двигаются её пальцы, привыкшие к таким процедурам, и в груди у неё, где-то под рёбрами, зашевелилось тёплое, почти детское чувство — гордость за мать, за то, что та не сломалась, что она здесь, что она помогает, что она нужна.
— Варя, — голос Рыжего заставил её вздрогнуть. Он стоял рядом, протягивая ей кружку с тёплым чаем — мутным, пахнущим травами, но горячим, живительным. — Выпей. Ты вся дрожишь.
— Я не дрожу, — ответила она, но голос её сел, сорвался, и она взяла кружку, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, как пар оседает на лице. Она сделала глоток, и чай обжёг горло, наполнив тело теплом, которое расходилось по жилам, согревая замёрзшую душу.
— Ты молодец, — сказал Рыжий, присаживаясь рядом на корточки, и в голосе его не было снисхождения, только уважение, сухое, мужское, которое он редко кому дарил. — Хорошо стреляешь. Метко. Я видел, как ты сняла того солдата у школы, — он говорил неправду, они оба знали, что она промахнулась, что пуля ушла в плечо, а не в голову, но в его голосе звучала та самая твёрдость, которая не позволяла спорить.
— Я промахнулась, — сказала Варя жёстко, и голос её дрогнул от злости — на себя, на свою дрожащую руку, на ту долю секунды, которая отделяла выстрел в голову от выстрела в плечо. — Целилась в голову. Попала в плечо. Рука дрогнула.
— Рука дрогнет, — Рыжий пожал плечами, и в этом жесте было что-то такое простое, такое человеческое, что Варя на мгновение забыла, где она и что вокруг война. — Ты не солдат, Варя. Ты девчонка, которая взяла винтовку в первый раз месяц назад. А уже ранила вражеского офицера и спасла человека. Это не промах. Это начало.
Варя посмотрела на него, и в глазах её, тёмных, усталых, мелькнуло что-то похожее на надежду. Она сжала кружку в ладонях, чувствуя, как тепло проникает сквозь обожжённую кожу, и вдруг, неожиданно для самой себя, почувствовала, как губы её дрогнули в подобии улыбки — первой улыбки за последнюю неделю, горькой, кривой, но настоящей.
— Спасибо, — сказала она тихо, и слово это упало в тишину леса, как камень в воду, расходясь кругами.
Рыжий кивнул, поднялся, и направился к костру, где сидели его партизаны, где уже обсуждали завтрашнюю вылазку на обоз, где голоса звучали тихо, но твёрдо, и в них слышалась та самая решимость, которая держала их всех на плаву в этом аду.
Татьяна закончила перевязку, помогла Елене подняться, отвела её к палатке, где уже постелили свежей соломы, и уложила, укрыв шинелью. Елена закрыла глаза, и через минуту дыхание её стало ровным, глубоким — она уснула, провалилась в спасительное забытьё, где не было немцев, не было боли, не было страха. Коля сидел рядом с матерью, сжимая её руку, и смотрел на её лицо с такой нежностью, что у Татьяны сжалось сердце. Он поднял глаза на Татьяну, и в них стояли слёзы, которые он не пытался скрыть.
— Спасибо, теть Тать, — прошептал он, и голос его дрожал. — Спасибо вам с Варей.
— Спи, Коля, — Татьяна погладила его по вихрастой голове, чувствуя, как под пальцами путаются светлые волосы. — Ты сегодня герой. Ты спас мать.
— Я просто побежал, — сказал он, и в голосе его звучало удивление
Дневник