своего ребёнка, которая видит, как война крадёт его детство, его наивность, его веру в то, что завтра будет лучше.
— Коля, помоги мне, — сказала она тихо, и голос её дрогнул, но не сломался. — Собери вещи. Только самое нужное.
Коля кивнул, вскочил, и они начали собирать палатку, сворачивать одеяла, укладывать в мешок сухари и фляги. Татьяна смотрела на них — мать и сына, работающих молча, быстро, без лишних слов, — и чувствовала, как в груди разливается тепло — не то, горячее, что осталось от прикосновений Рыжего, а другое, глубокое, материнское, которое возникало каждый раз, когда она видела, как её дочь, её Варя, стояла на краю поляны с винтовкой в руках, готовая защищать этот лагерь, этих людей, эту новую жизнь, которую они построили на руинах старой.
— Мам, — голос Вари раздался за спиной, и Татьяна обернулась. Дочь стояла рядом, бледная, с лихорадочным блеском в глазах, и винтовка в её руках дрожала мелкой дрожью — не от страха, от того напряжения, которое копилось в ней последние минуты. — Я пойду с Рыжим. В дозор. Если немцы подойдут близко, мы их задержим, пока вы уходите.
Татьяна хотела сказать «нет», хотела запретить, приказать, удержать её здесь, рядом, под присмотром, но слова застряли в горле, и она только кивнула, чувствуя, как сжимается сердце от этого кивка, от этого согласия, от того, что она отпускает свою девочку в темноту, где могут быть пули, где могут быть немцы, где может быть смерть.
— Будь осторожна, — сказала она, и голос её дрогнул, предательски дрогнул, выдавая то, что она пыталась скрыть за маской спокойствия. — Возвращайся.
Варя улыбнулась — той самой улыбкой, которую Татьяна помнила с детства, задорной, мальчишеской, с ямочками на щеках, и в этой улыбке было столько жизни, столько силы, столько надежды, что у Татьяны на мгновение перехватило дыхание.
— Вернусь, — сказала Варя, и голос её прозвучал твёрдо, почти весело. — Я ещё не всё немцам отомстила.
Она развернулась и побежала к краю поляны, где уже стоял Рыжий, где уже собирались несколько партизан с винтовками, где в темноте угадывались силуэты, готовые к бою. Татьяна смотрела ей вслед, чувствуя, как ветер, холодный, ночной, касается её лица, как где-то вдали, за лесом, гул моторов становится громче, ближе, неумолимее, и как внутри неё, в самой глубине, зарождается молитва — короткая, отчаянная, та, которую она шептала каждую ночь, когда муж ушёл на фронт, когда Вернер вошёл в её дом, когда она думала, что больше не увидит свою дочь.
«Господи, сохрани её. Сохрани нас всех. Дай нам уйти. Дай нам дожить до рассвета».
Рука Рыжего вцепилась в её плечо с такой силой, что Татьяна вздрогнула, молитва оборвалась на полуслове, застряв в горле горьким комком, и она подняла глаза — встретила его взгляд, жёсткий, колючий, в котором не осталось и следа той нежности, что была между ними час назад на мху.
— Хватит молиться, — рявкнул он, и голос его, низкий, злой, резанул по тишине, как нож. — Бери раненых — и в лес. Мы отведём их на восточную просеку, там встретимся.
Он уже не смотрел на неё — развернулся к Варе и Петьке, и голос его, тот же, командирский, режущий, ударил по ночному воздуху:
— За мной, живо.
Татьяна видела, как дочь дёрнулась, вскинула винтовку, и на мгновение их взгляды встретились — Варя смотрела на неё из темноты, и в этом взгляде было столько всего: прощание, гордость, страх, любовь, которую ни словами, ни молитвами уже не выразить. А потом Варя развернулась и
Homo Secretarius. Наша зоология