темноты, откуда доносились выстрелы, и двинулась в лес — в ту сторону, где ветки редели, где мелькал просвет, где, как обещал Рыжий, была восточная просека и спасение. Она шла, чувствуя, как под ногами хлюпает влажная земля, как корни цепляются за сапоги, как ветки хлещут по лицу, оставляя мокрые следы, и с каждым шагом выстрелы становились тише, дальше, словно принадлежали другому миру, другой жизни, где её дочь стояла на краю поляны с винтовкой в руках и стреляла во врагов.
Внутри неё, в самой глубине, пульсировала молитва — та же, что она шептала минуту назад, та же, что повторяла каждую ночь с тех пор, как муж ушёл на фронт: «Господи, сохрани её. Сохрани нас всех. Дай нам уйти. Дай нам дожить до рассвета». И она знала, что будет повторять эти слова, пока не увидит Варю снова — живую, целую, с этой её мальчишеской улыбкой и дерзким блеском в глазах.
Лес поглотил их, и они шли — гуськом, молча, втянув головы в плечи, держась за руки, чтобы не потеряться в темноте. Татьяна вела раненого, чувствуя, как он тяжело дышит, как кровь сочится сквозь повязку, как силы оставляют его, но он идёт, не жалуется, не просит остановиться — потому что остановка означала смерть, а они уже столько прошли, чтобы умереть сейчас, в этом лесу, под звёздами, которые смотрели на них равнодушно и вечно.
Просека открылась внезапно — полоса света, пробивающегося сквозь кроны, где деревья расступались, открывая небо, бледнеющее на востоке, где уже занимался рассвет. Татьяна остановилась, оглядываясь — вокруг были только свои, только те, кого она знала, только раненые и женщины и дети, которых они вывели из лагеря. Но среди них не было Вари, не было Рыжего, не было Петьки — и сердце её сжалось, пропуская удар, чтобы забиться снова, быстрее, тревожнее.
— Ждём, — сказала Елена, останавливаясь рядом, и голос её звучал глухо, с той же тревогой, что билась в груди Татьяны. — Они сказали — встретимся. Значит, придут.
Татьяна кивнула, не в силах говорить. Она стояла на краю просеки, вслушиваясь в тишину леса, где затихли выстрелы, где только ветер шуршал листвой, да где-то далеко, за спиной, всё ещё слышался гул моторов — глухой, настойчивый, неумолимый. Она сжимала в руках узел с вещами, чувствуя, как дрожат пальцы, как мелко трясутся колени, и ждала — ждала, когда из темноты выйдет её дочь, живая, целая, с той самой улыбкой, ради которой она готова была пройти через ад.
— Слышишь? — вдруг спросила Елена, и Татьяна подняла голову, вслушиваясь. Из леса доносились шаги — несколько пар, быстрые, тяжёлые, ломающие ветки. Кто-то бежал к просеке, не скрываясь, не прячась, и сердце Татьяны забилось где-то в горле, когда она узнала этот бег — лёгкий, мальчишеский, который она помнила с детства, когда Варя бежала к ней через двор, размахивая руками, крича: «Мам, мам, смотри, что я нашла!»
Варя вылетела из кустов — запыхавшаяся, с винтовкой в руке, с веткой в волосах и царапиной на щеке, но живая, целая, с тем самым лихорадочным блеском в глазах, который появлялся у неё после боя. За ней вышли Рыжий и Петька — оба тяжело дышащие, с автоматами наготове, с тёмными пятнами пота на рубашках, с тем напряжением в плечах, которое говорит о том, что они только что были на волосок от смерти.
— Варя! — Татьяна рванулась к ней, обхватила её, прижала к себе, чувствуя, как пахнет от дочери порохом и потом и лесом, как бьётся её сердце — быстро, сильно,
Полина 2