Категории: Зоофилы | Зрелые
Добавлен: 10.06.2026 в 05:01
голода. Она провела рукой по лицу, пальцы ее промокли. Бруно прижался носом к ее бедру, его влажная морда холодно коснулась ее разгоряченной кожи. Она не оттолкнула его.
Язык Бруно был шершавым, как наждачная бумага, на её распухшей коже, — быстрый, небрежный мазок, от которого, по спине Сонечки пробежали мурашки. Она ахнула, её бёдра рефлекторно сжались, сжимая его морду на головокружительную секунду, прежде чем он отстранился с мокрым хлюпаньем. Звук эхом разнёсся, по тихой гостиной, громче, чем звон старинных часов в коридоре. Бруно неторопливой походкой собаки, только что закончившей спаривание с новой хозяйкой, побрёл к своей миске с водой, его хвост лениво покачивался позади, словно метроном, настроенный на анданте.
Пальцы Сонечки разжались, оторвавшись от обивки дивана. Когда она наконец смогла сесть, расставив ноги под углом, который казался одновременно непристойным и неизбежным, деревянный пол обжигал ее голые колени. По внутренней стороне бедра стекала струйка тепла, — слюна, сперма или и то, и другое, и она чувствовала, как жидкость стекает, по бедрам на пол. Капля упала со звуком, похожим на знак препинания.
Сонечка долго лежала, ее мысли крутились, как жесткий диск, застрявший в режиме перезагрузки. Потолочный вентилятор над головой покачивался, его неровный ритм соответствовал пульсации между ее бедер, — постоянной, неоспоримой, словно послевкусие, чего-то слишком насыщенного. Она пыталась сосчитать обороты, но ее мысли постоянно возвращались к весу Бруно, прижатого к ней, к невероятному растяжению её влагалища и собачьего члена внутри нее, к тому, как ее тело поддалось, словно было создано, для этого. Эта мысль должна была ужаснуть ее. Вместо этого ее бедра инстинктивно сжались, выдавив еще одну струйку спермы на пол.
Бруно дважды обошел гостиную, прежде чем с кряхтением плюхнуться на диван, его лапы дергались в каком-то собачьем сне. Звук его когтей, цокающих по половицам, был до смешного обычным, как будто они только что... У Сонечки перехватило дыхание. Она прижала руку к животу, чувствуя слабую судорогу глубоко внутри. Это была не совсем боль. Скорее, тело напоминало ей о том, что оно изменилось, что что-то чужеродное заняло место внутри нее и оставило свой след. Она сжала пальцы ног на паркете, проверяя связь между нервом и мышцей, почти ожидая, что ноги подкосятся, если она попытается встать.
Кофе был горьковатым, — не от переваривания, а от того, как изменился вкус её языка. Сонечка смотрела в кружку, словно в ней могла скрываться, какая-то космическая шутка, пар закручивался в формы, подозрительно похожие на виляющие хвосты. Прошло три дня с того утреннего инцидента, а она всё ещё ловила себя на том, что нюхает собственную кожу в душе, ожидая почувствовать запах мускуса и мокрой собаки, а не обычного лавандового геля, для душа.
Бруно распластался на ковре в гостиной, словно пушистое место преступления, его хвост цокал всякий раз, когда она бросала на него взгляд. Этот наглый пёс выглядел гордым. Пальцы Сонечка сжали кружку. Она должна была испытывать отвращение. Вместо этого, её бёдра сжались при воспоминании о том сильном, неумолимом растяжении её влагалища, о том, как её тело раскрылось перед ним. Осознание этого свернулось в желудке вместе с кофе.
Ее мысли вернулись ко всем тем мучениям, по которым она скучала. Сонечка крепко зажмурила глаза, пытаясь забыть об этом, но воспоминание пульсировало за ее веками, как второе сердцебиение. То, как ее бедра выгнулись над матрасом, когда Бруно наконец вошел в нее. Как она кусала подушки дивана, чтобы не закричать, когда он кончил в нее.
Влажный нос Бруно задел ее колено, вернув ее в настоящее. Сонечка вздрогнула, кофе опасно расплескался в кружке.
Мучения Турика