детьми. Из-за неё мы не могли уйти — ты это знаешь. Из-за неё мы остались вдвоём в этой квартире, где всегда пахнет перегаром и где нельзя привести ни одного нормального человека. Из-за неё я начал хотеть тебя так сильно, что это стало единственным, что держит меня на плаву. Я смотрел на тебя и понимал, что если не ты — то вообще никто. А она лежит там и говорит «я вас люблю по-своему»... и я каждый раз слышал в этом не любовь, а цепь. Цепь, которой она нас привязала к себе навсегда. И я понял, что это никогда не закончится. Никогда. Мы будем тащить её до конца наших дней, а потом умрём в этой квартире, и никто даже не заметит, что мы когда-то были живыми. И я... я просто взорвался. Я не хотел... я не планировал. Я просто не мог больше смотреть на неё и помнить, как мы с тобой прятались от неё под одеялом.
Аня слушала. Слёзы текли по щекам — тихо, без рыданий. Она не вытирала их. Просто смотрела на свои колени и слушала.
— Я понимаю, — сказала она наконец, и голос её был очень усталым. — Я тоже её ненавижу. Иногда так сильно, что внутри всё горит. За детство. За то, что мы выросли такими... сломанными. За то, что теперь мы не можем никого, кроме друг друга. За то, что даже когда мы любимся, я иногда думаю: «А если бы у нас была нормальная жизнь, мы бы вообще не стали этим заниматься?». Но то, что ты сделал... Павел, это не просто злость. Ты изнасиловал её. Ты кончил в неё. Ты сделал то, от чего у меня внутри всё перевернулось и стало холодно. И теперь, когда я смотрю на тебя... я вижу не только тебя. Я вижу тебя на ней. Вижу, как она плакала. Вижу, как из неё текло. И я не знаю, как с этим жить. Как смотреть на тебя и не вспоминать это.
Павел поднял голову. В глазах стояли слёзы — настоящие, тяжёлые.
— Я знаю, — прошептал он. — И я ненавижу себя за это больше, чем тебя. Но я не могу это отменить. И я не знаю, как теперь быть с тобой. Как прикасаться к тебе, не чувствуя, что я... что я стал тем, от чего мы всю жизнь убегали.
Аня протянула руку и взяла его ладонь. Крепко, пальцы дрожали.
— Я всё ещё люблю тебя, — сказала она, и голос сорвался. — Не как брата. Как мужчину. Как единственного человека, который меня когда-либо по-настоящему понимал. Но я боюсь... я боюсь, что если останусь, то мы оба окончательно утонем в этом. В этой вине. В этой грязи. И тогда уже не будет даже воспоминания о том, какими мы были под одеялом. Останется только вот это.
Она посмотрела ему в глаза — мокрые, красные, полные такой грусти, что у Павла перехватило дыхание.
— И я не хочу, чтобы ты был последним, кто меня понимал... а потом стал тем, кого я больше не могу понять.
Павел не ответил. Просто сжал её руку ещё крепче, будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас.
А за стеной тихо всхлипывала мать. И в комнате висела такая тяжёлая, густая тишина, что казалось — если сейчас кто-то заговорит, то всё, что они берегли годами, окончательно рассыплется в прах.
— Трахни меня, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Сейчас. Жёстко. Как её. Может, тогда я смогу почувствовать что-то другое. Или хотя бы на
Первая тренировка