сдерживаться. Слишком долго он был внутри неё, слишком сильно её хотел. Его бёдра мелко дрожали. Аня почувствовала, как он напрягся ещё сильнее, и не отстранилась. Наоборот — взяла его чуть глубже, обхватив рукой основание, и тихо застонала ему в член, давая понять, что готова.
Павел кончил с низким, протяжным стоном, прижимая её голову к себе одной рукой. Горячие, густые струи хлынули ей в рот. Аня зажмурилась, но не отстранилась. Она глотала, стараясь не пролить ни капли, чувствуя, как он пульсирует у неё на языке, как отдаёт ему последнюю часть себя. Слёзы снова потекли по её щекам — теперь уже не от боли, а от того, насколько это было интимно и близко.
Когда всё закончилось, она медленно отпустила его и прижалась лбом к его животу, тяжело дыша. Павел опустился на колени перед ней, взял её лицо в ладони и стал целовать — губы, щёки, глаза, смешивая свои поцелуи с её слезами и своим вкусом на её губах.
— Моя... — шептал он хрипло, почти растерянно. — Моя любимая... ты не обязана была...
— Я хотела, — тихо прервала его Аня. Она подняла на него глаза. — Я хотела почувствовать тебя до конца. Хотела, чтобы ты был мой... полностью. Даже так.
Они легли обратно на кровать. Павел притянул её к себе, обнял так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Он целовал её волосы, виски, губы и повторял шёпотом, почти как молитву:
— Теперь ты моя. По-настоящему. И я твой. Навсегда. Что бы ни было дальше... мы уже не сможем быть без друг друга.
Аня провела дрожащей рукой по его груди и тихо ответила:
— Я знаю. И я не хочу быть без тебя. Никогда.
Глава 2. Вина
Павел пришёл домой в девять вечера. Двенадцатичасовая смена на заводе выжала из него всё, что могла. Спина горела мелкими ожогами от искр — даже через плотную робу они находили кожу, и теперь каждая капля пота превращалась в мелкий огонь. Пальцы на руках были жёсткими, с трещинами и засохшей грязью, а во рту стоял металлический привкус, который не выветривался даже после двух бутылок пива. Он был пьян, но не весело и не расслабленно. Алкоголь только усилил то, что уже давно жило в нём: тихую, тяжёлую злость, которая обычно тлела где-то под рёбрами, а сегодня поднялась к горлу и давила, будто он проглотил горячий уголь.
По дороге домой, в электричке, он допивал вторую «Балтику-9» и смотрел в чёрное окно, где отражалось его лицо — уставшее, с серо-голубыми глазами, в которых уже не было ничего, кроме усталости и какой-то давней, въевшейся боли. Он думал об Ане. О том, что она до сих пор на инвентаризации, считает чужие товары под холодным светом ламп, а потом придёт домой уставшая, с больными ногами и пустыми глазами. И он не сможет её по-настоящему обнять. Не сможет сказать вслух всё, что чувствует. Потому что в этой квартире всегда кто-то есть. Потому что мать.
Квартира встретила его привычным запахом — перегаром, старыми обоями, которые отходили в углах, и чем-то кислым, тухловатым, что тянуло с кухни. Свет в коридоре не горел. Только из кухни падала тусклая, жёлтая полоска от старого ночника на столе. Павел тихо закрыл дверь, снял тяжёлые рабочие ботинки, оставив их у порога, и постоял несколько секунд в темноте, опираясь рукой о стену. В голове шумело. Не просто от пива. А от всего сразу. От того, что они до сих пор здесь. От того, что он не может уйти. От того, что не может забрать
минетчик вафлентин