шёл от матери. Несколько секунд он молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. В голове всплывали картины: как они с Аней в детстве собирали по 50 копеек на хлеб, пока мать лежала без сознания; как он в 15 лет впервые пошёл работать, чтобы хоть что-то было; как они оба уже взрослые, а до сих пор не могут привести в дом ни одного нормального человека, потому что здесь всегда пахнет перегаром и стоит этот тяжёлый, позорный воздух.
Потом он поднял глаза. В них было что-то, от чего Раиса на секунду замолчала.
— Из-за тебя, — сказал он тихо. Голос был почти спокойным, но в нём слышалась глубокая, долго копившаяся трещина. — Из-за тебя мы здесь. Из-за тебя я не могу уйти. Потому что если я уйду — Аня останется с тобой одна. И она не выдержит. Она уже не выдерживает, Раиса. Ты видела, как она иногда лежит и смотрит в потолок? Ты видела, как она плачет, когда думает, что я не вижу? А если она уйдёт... я сдохну. Я просто сдохну. Мы оба это знаем. И всё — потому что ты не можешь не бухать. Потому что ты сломала нам всё ещё тогда, когда мы были детьми. Потому что у нас никогда не было нормальной жизни. Ни друзей, которых можно привести домой. Ни денег, чтобы съехать. Ни возможности хотя бы попытаться быть... нормальными людьми. А теперь мы вообще не можем быть с кем-то другим. Потому что мы друг у друга. И это тоже из-за тебя. Из-за тебя мы стали вот такими... сломанными.
Раиса смотрела на него мутными глазами. В них было что-то жалкое и одновременно цепкое, почти животное. Она пошевелилась, пытаясь натянуть ночное хотя бы на одну грудь, но у неё не хватило сил. Грудь осталась обнажённой, сосок смотрел в сторону. Она тихо всхлипнула.
— Паша... — прошептала она. Голос стал ещё слабее, почти шёпотом, с дрожью. — Ты говоришь глупости. Я же вас люблю. Я всегда вас любила... по-своему. Просто... я не умею иначе. Я же не нарочно. Я же... я же старалась. Я же мать вам...
Павел резко затянулся сигаретой. Дрожь в руках усилилась. Он смотрел на неё и видел одновременно и эту сломанную, пьяную, жалкую женщину на старой раскладушке, и ту, которая когда-то орала на них, била посуду и оставляла их голодными по несколько дней. Видел, как они с Аней прятались в его комнате и давали друг другу обещание, от которого теперь не могли избавиться. Видел, как они оба уже взрослые, а до сих пор заперты в этой квартире, в этих телах, в этой любви, которая одновременно спасает и медленно уничтожает их.
Что-то внутри него щёлкнуло.
Он медленно встал. Сигарета задрожала между пальцами. Несколько секунд он стоял над ней, глядя вниз — на её раскинутое тело, на вывалившуюся грудь, на потёкшую слюну в уголке рта. Потом спокойно, почти механически докурил сигарету до самого фильтра и затушил её прямо на старом линолеуме у края раскладушки. Раздавил каблуком рабочего ботинка, провернул несколько раз, пока не остался только чёрный след и лёгкий запах жжёной резины. Пепел рассыпался мелкими серыми крошками по полу.
Он выпрямился. Дыхание стало тяжёлым и неровным. Руки сжались в кулаки.
— Заткнись, — сказал он. Голос был низкий, но уже не спокойный. В нём слышалась настоящая, давно копившаяся ярость. — Заткнись, сука.
Он резко встал. Раиса испуганно вжалась в продавленный матрас. Павел наклонился, схватил её за плечи и сильно встряхнул. Старое ночное, уже и без того рваное и застиранное
Пантера