почти не ела — он видел, как она иногда открывала холодильник, долго смотрела внутрь и закрывала, ничего не взяв. Однажды он оставил ей тарелку с едой у двери. Она взяла, но потом он слышал, как она тихо плакала в комнате, и тарелка так и осталась почти полной. Халат, который она носила, был старым и слегка просвечивал на свету. Иногда, когда она быстро проходила мимо, Артём замечал на её бёдрах и запястьях слабые, уже желтеющие следы от его пальцев. Она, кажется, тоже их замечала — иногда машинально проводила по ним рукой, будто хотела стереть.
Ночью было хуже всего. Он лежал голый поверх одеяла, потому что даже простыня казалась слишком тесной. Слушал. Иногда из-за двери доносились только тихие всхлипы — она плакала в подушку, стараясь, чтобы он не слышал. Но он слышал. И каждый раз, когда всхлип становился чуть громче, внизу живота у него возникало неприятное, тяжёлое тепло. Он ненавидел себя за это. «Она плачет, потому что ты её выебал, — говорил он себе. — А ты возбуждаешься». И всё равно рука иногда сама опускалась вниз. Он дрочил тихо, почти не дыша, и кончал в скомканную футболку, прижимая её ко рту, чтобы не застонать. После этого лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как сперма остывает на коже, а внутри всё сжимается от стыда и страха.
Однажды, когда она уже почти скрылась за своей дверью, он услышал, как она тихо, почти беззвучно прошептала себе под нос:
— Это не случилось... это не случилось...
Голос был такой сломанный, пустой, что у Артёма внутри всё оборвалось. Он понял, что она говорит это не ему. Она говорит это самой себе. Как заклинание. Как последнюю попытку удержать рассудок, чтобы не провалиться в то, что произошло на самом деле. Чтобы не помнить, как её сын вошёл в неё, несмотря на слёзы, несмотря на «стой» и «мне больно».
Он стоял в коридоре ещё долго после того, как дверь закрылась. Руки слегка дрожали. В груди было тяжело и тесно, будто кто-то сжал рёбра. В голове было одновременно пусто и слишком много — мысли налезали друг на друга, не складываясь в слова. Он не знал, что делать. Не знал, что сказать. Не знал, как теперь вообще жить в этой квартире, где каждый уголок помнил запах масла, тихие стоны и её слёзы. А внизу живота, предательски и противно, поднималось знакомое тепло. Даже сейчас. Даже после всего. Даже когда он видел, как она ломается на глазах.
Он дрочил много, почти до боли. Делал это не только потому, что хотел — воспоминания просто не отпускали. Они вспыхивали в голове внезапно, ярко, как ожог: днём за столом, ночью в темноте, даже когда он пытался думать о чём-то другом. И тогда единственным способом хоть ненадолго заглушить этот шум становилась рука. Он закрывал глаза — и всё всплывало заново. Как она стоит над ним в тонком халате, как её тяжёлые груди колышутся при каждом движении, как она сама, с дрожащим дыханием, раздвигает ему ягодицы и вылизывает жопу широким, горячим языком, издавая эти влажные, неприличные звуки. А потом — как он резко переворачивает её, как она взвизгивает, как её пизда сначала сопротивляется, а потом жадно обхватывает член, становится мокрой, горячей, и он входит одним жёстким движением до самого конца. Видел её лицо — перекошенное, со слезами, слышал, как она шепчет «стой... ты меня насилуешь», и при этом чувствовал, как её тело предательски течёт, как внутри становится скользко и тесно.
Мамины губки