простыню, в кулак, представляя, что снова заливает её изнутри, глубоко, как тогда. А через час-полтора член вставал снова, тяжёлый и горячий, и он снова брался за него. Потому что иначе не мог уснуть. Потому что эти картинки были слишком яркими и слишком запретными. Потому что в них смешалось всё — ужас, вина, стыд и самое сильное, грязное удовольствие, которое он когда-либо испытывал. Чем сильнее он себя ненавидел за то, что кончил, пока она плакала, тем ярче всплывали детали: как она дрожала под ним, как её пизда сжималась, как она просила не кончать в неё, а он всё равно кончил. Это был порочный круг, из которого он не видел выхода. Воспоминания вызывали возбуждение, возбуждение требовало разрядки, после разрядки приходила ещё более тяжёлая вина, а вина снова возвращала к воспоминаниям. И чем больше он пытался себя остановить, тем сильнее они возвращались.
Сегодня ночью было особенно невыносимо.
Было почти четыре часа. Артём лежал в полной темноте, член стоял колом и пульсировал, на головке уже выступила капля предэякулята. Он уже кончил два раза за вечер — один раз в душ, второй раз лёжа на кровати, зажимая рот рукой, — но это не помогло. Наоборот. После второго раза он почувствовал себя ещё более опустошённым и грязным. Из-за тонкой стены доносились звуки. Сначала тихие, приглушённые всхлипы — она опять плакала. Он уже знал этот звук слишком хорошо. Потом шуршание простыни, как будто она ворочалась, не находя себе места. А потом появился другой звук — мокрый, скользящий, ритмичный. Чавкающий. Влажный. И её дыхание — тяжёлое, прерывистое, с всхлипами, которые иногда переходили в тихие, стыдные стоны.
Артём замер и прислушался. Сердце стукнуло сильнее. Да. Это были пальцы. Она дрочила. Громко и мокро, без всякой попытки сдерживаться. И сквозь этот звук — её голос, тихий, сломанный, почти неразборчивый:
—. ..Артём... блядь... что ты со мной сделал... мой сын... мой собственный сын выебал меня... кончил в меня... а я... я теку... я ненавижу себя... я ненавижу... но я не могу перестать...
Он встал с кровати. Член тяжело болтался, твёрдый до боли, на головке уже блестела новая капля. Не надевая ничего, босиком прошёл по коридору и остановился у её двери. Прижался ухом к дереву. Сердце стучало так громко, что казалось, она услышит даже сквозь стену. Внутри всё смешалось в тугой, болезненный ком: ужас от того, что он слышит, острое, почти нестерпимое возбуждение и тяжёлая, вязкая вина, которая садилась на дно желудка. Он понимал, что должен уйти. Прямо сейчас. Но тело не слушалось. Оно слушало только эти звуки — влажные, неприличные, чавкающие, её прерывистое дыхание, рыдания, которые переходили в тихие, стыдные стоны, — и реагировало так, как реагировало. Член дёргался в такт её движениям, и он стоял неподвижно, прижавшись ухом к двери, не в силах отойти.
Из-за двери доносилось всё отчётливее: влажные, неприличные звуки мастурбации, её прерывистое дыхание, рыдания, которые иногда переходили в тихие, стыдные стоны, и обрывки фраз, которые она шептала сама себе, будто уже не контролировала язык:
—. ..толстый такой... горячий... вошёл одним движением... я просила... не надо... а он... он меня держал за шею... и кончил... глубоко... я чувствовала, как он пульсирует... как заливает меня... и я... я кончила... блядь, я кончила, когда меня насиловал собственный сын... какая же я гнусная... какая же я больная...
Артём не выдержал. Рука сама потянулась к члену, и он медленно провёл ладонью по стволу, размазывая смазку. Сердце колотилось где-то в горле. Он ненавидел себя за то, что стоит здесь и слушает,
Измена матери