как его мать плачет и дрочит, вспоминая, как он её выебал. Но не мог отойти. Эти слова, эти звуки были слишком сильными. Они били прямо в голову, в грудь, в пах. Он дрочил, вспоминая ту ночь, потому что воспоминания больше не отпускали. Они были слишком яркими, слишком запретными и слишком реальными. В них смешалось всё — её инициатива в начале, её язык между его ягодиц, а потом его собственная ярость, когда он перевернул её и вошёл, несмотря на крики. Это был самый сильный, самый грязный и самый запретный опыт в его жизни, и теперь мозг возвращался к нему снова и снова, как к единственному источнику такого острого возбуждения. Чем сильнее была вина, тем ярче всплывали детали, и тем сильнее хотелось их «выпустить» через руку. Это был порочный, мучительный круг, из которого он пока не видел выхода.
Он тихо нажал на ручку двери. Она была не заперта и стала открываться с тихим щелчком.
В полумраке, который давал только маленький ночник на тумбочке, он увидел её.
Елена лежала на спине посреди большой кровати. На ней была короткая чёрная сорочка-комбинация из тонкого шифона, которую она купила много лет назад и почти никогда не надевала. Ткань была полупрозрачной, с тонкими бретельками, которые уже сползли с одного плеча. Сорочка задралась почти до талии, полностью открывая низ живота и бёдра. Грудь почти полностью вывалилась из глубокого выреза — одна тяжёлая, мягкая грудь лежала на боку, тёмный сосок был твёрдым и напряжённым. Вторая грудь всё ещё наполовину прикрыта тонкой тканью, но сосок чётко проступал сквозь неё.
Ноги были широко разведены, колени согнуты. Правая рука между ног — два пальца глубоко погружены в пизду, быстро двигались, с влажным, чавкающим звуком. Левая рука сжимала свою грудь, пальцы грубо вцепились в мягкую плоть, оставляя красные следы. Лицо мокрое от слёз, тушь размазана чёрными дорожками по щекам и вискам. Волосы растрёпаны, прилипли ко лбу и шее от пота. Она плакала, но не останавливала руку. Пальцы входили и выходили из её блестящей, набухшей пизды, размазывая смазку по губам и клитору. Бёдра мелко вздрагивали, будто тело жило своей отдельной жизнью.
Она дрочила не от желания. А потому, что внутри всё горело от вины. Той самой вины, которая не давала ей дышать уже три дня. Она сама начала всё это. Она сама надела этот старый халат, сама купила масло, сама встала над ним и полезла языком между его ягодиц. Она сама дрочила ему член, глядя, как он становится твёрдым от материнских рук. А потом он перевернул её и сделал то, что сделал. И теперь она не могла отделить одно от другого.
В её голове крутилась одна и та же мысль: «Это я виновата. Я сама его завела. Я сама хотела. А он просто взял то, что я ему предложила». Эта мысль душила её сильнее любого страха. И единственным способом хоть ненадолго приглушить этот крик внутри становилась рука. Она заставляла себя вспоминать самый страшный момент — как он держал её за шею, как вошёл резко и глубоко, как она просила остановиться, а он не остановился. Она заставляла себя вспоминать это, потому что считала, что заслужила. Это была не просто мастурбация. Это было наказание. Чем сильнее она ненавидела себя за то, что течёт от этих воспоминаний, тем быстрее двигались пальцы. Оргазм приходил с рыданиями и новой волной отвращения к себе, но хотя бы на несколько секунд внутри становилось тихо. А потом всё начиналось заново.
Бёдра слегка подрагивали, а потом начали двигаться сильнее —
Ушла